Джеймс Риз
Книга духов

Roland
«Книга духов»: ЭКСМО, Домино; Москва, Санкт‑Петербург; 2007
ISBN 5‑699‑20465‑2
Оригинал: “The Book of Spirits”
Перевод: Сергей Л. Сухарев, Людмила Ю. Брилова

Аннотация 

Таинственная рука судьбы переносит Геркулину, двуполого адепта мистического ведьмовского сообщества, из Франции времен Реставрации на далекие берега Америки. Она пока не подозревает, какая ей уготована роль в истории юного государства. Любовь ведет ее по диким дорогам от Ричмонда, штат Виргиния, где Геркулине покровительствует молодой бретер Эдгар По, в тайные притоны Нью‑Йорка, из заболоченных лесов Флориды, скрывающих источник бессмертия, на земли обманутых семинолов, вышедших на тропу войны.

Джеймс Риз
Книга духов

Посвящается Дж.Е.Р., М.М.Р., П.Л., М.Р., А.Дж.Л. и М.К.Ф. – с любовью и благодарностью

…Смерть – это только одно: перестать быть тем же.
Овидий. Метаморфозы, книга XVI

Пролог

Наше судно заштилело в голубовато‑зеленом море. С чернеющего неба свисает остро отточенный полумесяц. Я любовалась им, стоя на палубе, а сейчас вернусь в каюту, еще не решив, взяться ли снова за «Malleus Maleficarum» или же очинить перо и скоротать ночь за писаниной.
На обратном пути, в темном проходе между двумя нашими каютами, среди корабельных шумов и скрипов, улавливаю ее пение: оно соперничает с мелодией моря.

Слышится музыка над головой:
Это Бог, Он где‑то со мной.

Я замираю от восторга.
Вот и дверь в их каюту. Заперта, но от качки крючок вдруг соскакивает с петли.
Светильники, подвешенные к перекладине, раскачиваются в такт морю. Свет, будто чернилами, заплескивает немногое, что доступно глазу. Но потом, потом – зеркальный квадрат в позолоченной раме, низко на стене, позволяет увидеть больше. Вот они – оба. Она поет, он стоит рядом, протягивая раскрытую ладонь. Она кладет в нее свои руки: черные дрозды трепещут в гнезде из слоновой кости. Она – само совершенство. Он великолепно сложен. Разница в возрасте между ними – несколько лет.
Она продолжает неторопливо петь – только две эти строки. Шепотом он просит ее умолкнуть. Она по‑прежнему поет, с вызовом – только две эти строки, наделяя их силой, которую он не слышит. Глухой от похоти, он тянется губами к ее шее. Теперь мне видна только ее спина, обтянутая желтой льняной тканью: полоска жаркого золота. Мне кажется, это поцелуй, но зыбкий свет выхватывает из темноты его сверкнувшие эмалью зубы. Кусает ее. Почему‑то продолжая улыбаться.
Грубо ее разворачивает. Теперь из зеркальной тьмы оба обращены ко мне лицом. Я отшатываюсь от двери. Знаю, нельзя подглядывать, знаю – нужно уйти. Но нет, не отвести глаз. Никак.
Хватаюсь за косяк, чтобы устоять. Надо пригнуться.
Между зубами пролезает, ища воткнуться, втиснуться – точно рдяный член похотливого пса, – его язык. Виден клейкий след от слюны. Он обхватывает ее, тянется руками к горлу. Ее голова откидывается ему на плечо. Она слилась с тенью. Пальцами – каждый как рыбье брюшко – он высвобождает ее груди. Слышится треск ткани.
В темноте ловлю воздух, только бы хватило дыхания. Даже морскому валу не отшвырнуть меня от двери. Трепещущее тело велит: останься.
Она продолжает петь. Но он вытаскивает из кармана детскую игрушку. Рогатка? Нет. Ремешок, годный для соколиной охоты? Тоже нет… Я теряюсь в догадках, пока он не прилаживает эту штуку к ее лицу – мячик из скомканной ткани сует в рот, а две кожаные полоски завязывает у нее на затылке.
Она обнажена до пояса. Она в тени, но мне видна ее светлая кожа, лишь слегка выдающая примесь африканской крови. Голова запрокинута, глаза крепко зажмурены и стиснуты кулаки. Ей приятны его прикосновения, твержу я себе, не умея иначе истолковать близость плоти к плоти.
Он обхватывает ее налитые груди, вытягивает вперед за темные соски. Она содрогается. С заткнутым ртом нельзя ни улыбнуться, ни вскрикнуть. Его руки бродят от ложбинки на животе к бедрам – и выше. Медлят – сначала пальцы, потом кисти – на изгибах снизу грудей. Блестят капельки пота. Он подносит кончики пальцев к губам – слизнуть.
Рукой – моя она или не моя? – нашариваю свои груди. Под этой тканью, под этим одеянием… найду ли причудливую, еще неведомую область восторга?
Он приказывает ей: приподнять груди и не отпускать.
Любовники (мне все еще так чудится) слегка подаются в сторону зеркала, а значит, ближе ко мне. Безмолвие. Кровь стремглав бежит у меня по жилам, мне слышен ее ток. Вот теперь – пора уходить…
Но – я жду и смотрю неотрывно на то, как:
Он берет со стола перчатку. Натягивает ее на правую руку. Склоняется к боковой стороне стола… что там? Какое‑то железное устройство. Печурка – скорее узкая, чем широкая. Там мерцает огонь. Оттуда торчат… о нет! Нет. (На закушенном языке чувствую вкус крови.) Он вынимает из горна первый штырь – с палец длиной. Острый конец раскален докрасна. Стоя за ней, он приступает к делу – размеренно, не спеша. Мы делим с ним отражение в зеркале: оба следим за прилежной работой. Я боюсь шелохнуться – вдруг меня заметят? Застыла на месте, оглушена увиденным.
Только когда он сжимает ее левую грудь рукой без перчатки, только когда другой рукой подносит клеймо к ее коже – только тогда я кидаюсь прочь. Только тогда спасаюсь бегством. Но еще успеваю услышать шипение от раскаленного железа, ощущаю его сама, вижу, как страшно напряглась ее шея и как выкатились ее глаза. И еще ловлю в зеркале сверкнувший взгляд, встретившийся с моим.
В каюте меня начинает неудержимо рвать. Не от морской качки.

И так же, так же сверкнул ее взгляд, который она бросила на меня еще раз, когда мы достигли наконец берега. На Рокеттской пристани, в Ричмонде, штат Виргиния.
Это был 1826 год, конец сентября.

Часть первая

1
Внутренний порт

На пристани к горлу у меня подступил комок: я увидела, как она спускается по шатким сходням – закованная в цепи, с ошейником.
На берег сошли пятеро: Селия – в платье фиалкового цвета, в тон ее аметистовым глазам, надсмотрщик и двое мужчин, поднявшихся на борт, чтобы взять носилки с хозяином Селии, который в лихорадке бормотал что‑то невнятное. Он назвался Хантом, желая оградить себя этим именем от пересудов. На самом деле это был Толливер Бедлоу – владелец плантаций на западном берегу Чесапика, собственности в Балтиморе, Аннаполисе и Ричмонде, держатель акций банков и акционерных компаний по всему побережью; большинство этих акций было им унаследовано наряду с бесчисленным количеством рогатого скота и примерно двумя сотнями рабов. Селия была из их числа.
Все пятеро спускались по крутому настилу с носа судна. На корме уже толпились грузчики и стивидоры: трюмы были распахнуты, тросы, канаты и подъемные блоки приведены в действие. Расстояние между поперечными деревянными брусками на сходнях было рассчитано на мужской шаг, и Селия то и дело на них спотыкалась. Ступала она с трудом, с непривычной неловкостью. И только по странному раскачиванию длинной, до пят, юбки можно было догадаться, что в кандалы закованы не только запястья Селии, но и ее лодыжки.
Что же такого она совершила? Да, не все из происходившего в каюте напротив оставалось для меня тайной, но в последнее время, судя по всему, там царили мир и спокойствие. Недомогание Бедлоу возрастало – видимо, под воздействием le mal de mer.
И вот Селия передо мной, в оковах. Ошейник (скорее колодка), стиснувший ее длинную гибкую шею, был изготовлен из парусины, туго (как на барабан) натянутой на деревянную рамку: из нее выпирали железные шипы, похожие на торчащие пальцы. Ручные проржавевшие кандалы в предвечернем свете отливали киноварью.
Пройдя половину сходен, Селия слегка вскинула голову и своими дивными глазами огляделась по сторонам. Стоявший вокруг гул жителей Ричмонда, поглощенных торговой суетой, напоминал жужжание пчел в улье. Казалось, никто ее не замечал. Никто, кроме меня.
Я стояла как вкопанная, в полусотне шагов от нее. Обращенная в статую, едва ее глаза встретились с моими. Сердце у меня бешено колотилось о ребра. Я опустила взгляд – приученная быть застенчивой, стыдливой, скрытной. Да и Селия просто ошеломила меня своей красотой.
Я с усилием подняла глаза, но рука, против воли, поднялась еще раньше, и я махнула ей вслед. В знак приветствия? Солидарности? По правде, мой жест был более чем неуместен; она на него не ответила, да и не могла ответить, но что уместно по отношению к той, которая так унижена? Однако же я показала Селии, что узнала ее; она это поняла, и, кажется, ее это утешило. Отвернулась она от меня не сразу. Едва Селия сошла на пристань, я потеряла ее из виду: толпа ее оттеснила. Всюду творилась невообразимая сумятица – и вокруг меня, и у меня в душе.

Мы с Селией не обменялись и двумя словами, хотя плавание с моей отчизны (точнее, из марсельского порта) длилось двадцать девять дней. Моего настоящего имени – Геркулина – Селия наверняка не знала. Его я не доверяла никому.
Нет, начистоту мы с ней не говорили – при том, что жизнь в открытом море, да еще по соседству, располагает к некоторому… сближению.
На «Ceremaju» только две каюты были устроены с комфортом. Обе располагались в кормовой части и не предназначались для платных пассажиров, так как судно было торговым. Бедлоу и я сняли эти каюты каждый по собственным соображениям. Наши двери отделяло десять шагов. Между ними пролегал темный и служащий неблаговидным целям проход. Изнутри двери кают запирались плохо, крючки были прилажены неважно, и при качке двери хлопали. В первые дни плавания мои попутчики часто оставляли дверь приоткрытой, закрепив ее неподвижно. Я же, напротив, постаралась припереть свою дверь у основания продолговатым бруском крепко‑накрепко… Хочу сказать прямо: я вовсе не таилась в темном проходе, тайком наблюдая за чужой жизнью. Это было совсем не так – по крайней мере, не всегда и уж никак не на первых порах.
(Постыдно ли это? О да. Но стыд я износила раньше, как ветхую одежду. А теперь, ради истины, надену его вновь.)
Возвращаясь к себе, я заставала парочку в их каюте. Поначалу я им кивала, если меня замечали. Не говорила ни слова и не вызывала на приятельство. Просто снова садилась за стол, заваленный книгами по колдовству, моими рукописями и магическими атрибутами, большинство которых собрала, когда блуждала по всей Франции – от берегов Бретани до равнин Прованса.
У себя в каюте я читала и писала всю ночь до утра, пригашая лампу с восходом солнца. На рассвете ложилась спать до полудня. Затем поднималась, чтобы поесть; обед состоял из корабельных припасов – солонина или копченая колбаса, галеты и чай. Иногда выбиралась на палубу вдохнуть морского воздуха. На закате возвращалась в каюту и готовилась к ночным занятиям: очиняла перья, разводила чернила, заливала в лампу зловонный китовый жир; отобрав нужные книги, раскладывала их на столе и разрезала еще нечитанные страницы. Если не читала, то писала. Я поставила себе задачу – написать историю своей жизни, несмотря на то что мне (при более или менее точном подсчете) не исполнилось еще и двадцати лет. Постараться извлечь смысл из недавних странных событий и тем самым выяснить (так я надеялась), кто я и что я.
Не столь давно меня известили, что я… совсем особенная. Сказали, что я небесталанна.
Ты – мужчина. Ты – женщина. Ты – ведьма. 

Удивительно, но меня не очень долго смущало это открытие. Ведовство – знание, которое со временем я смогу перенять.
Не тревожили меня и ставшие мне известными истины – истины, которые заставили бы святителей перевернуться в своих саркофагах. Эти истины оставались как бы вне меня: да, я ими обладала; да, они меня привлекали, но они не были моими.
Куда более интересовало меня мое положение sur‑sexuelle. Его я должна исследовать – это было настоятельным физическим повелением. За годы усердных занятий мой ум обрел гибкость и быстро усваивал мыслительную акробатику, необходимую для изучения Ремесла и прочего. Но мое тело? Всю свою жизнь я провела… замурованной в аномальности. И хотя теперь моя аномальность получила имя, его я презирала.
Скажу только, что я была и есть отпрыском Гермеса и Афродиты. Эту телесную истину я и пыталась осознать. И ради этого влеклась к Селии.
По сути, я обратила ее в зеркало: что же показало бы мне любое подлинное зеркало, кроме позора? Собственное отражение было мне омерзительно: странное слияние двух полов. Двойственность, не что иное; во мне переплетены оба пола. Ни тот, ни другой, а оба вместе. Я… некий третий пол, существо из плоти – личность, лишь недавно мне самой выявленная. Ты – мужчина. Ты – женщина. Ты – ведьма. 
Да, я сочла вполне логичным попытаться определить себя от противного, и потому меня влекло к Селии.
Она – темная. Я – светлая.
Она низкоросла. Я казалась себе высокой, некрасивой, нескладной. Правда, мужское платье скрадывало и извиняло некоторые мои особенности – большие руки и ноги, рост, зато оттеняло другие – гладкую кожу, слишком тонкие черты лица, отсутствие мужественного кадыка. Благоразумней было путешествовать в обличье мужчины, отказаться – хотя бы на время – от излишеств дамской одежды.
Селия завязывала косу в тугой пучок. Я свои белокурые локоны подрезала ради лучшей маскировки.
Селия обладала восхитительно пышной фигурой. Я стягивала груди, куда меньшего размера, куском белого муслина и, пряча свои формы, предпочитала блузы попросторнее – насколько позволяла мода.
Короче говоря, Селия была красавицей, а я страстно желала и быть такой, как она, и обладать ею, даже не подозревая о судьбе, уготованной ей ее красотой.

Как я и ожидала, на разговор меня вызвали во второй вечер нашего плавания.
Когда я проходила мимо каюты соседей, торопясь к ночным трудам в полутемной комнате, меня позвали: не загляну ли я к ним выкурить трубку? Я отказалась, и Толливер Бедлоу глянул на меня с подозрением. Сделав голос погрубее, я сослалась на нездоровье. Но нет, в глазах виргинца, предложившего табак, такая отговорка не в счет, и вскоре я очутилась в каюте Бедлоу – такой же темной, как его речи, однако ни того ни другого мне было не избежать.
Бедлоу был того же роста, что и я; показав на низкий дощатый потолок, он пошутил – мол, безопасней для нас присесть. Что мы и сделали, расположившись в одинаковых креслах, обтянутых зеленым сукном. Нас разделял столик с нарисованной шахматной доской. Селия сидела в дальнем углу каюты, читая книгу при свете единственной свечи. Меня это тогда ни капли не удивило. Каким образом она выучилась, кто по доброте сердечной сделал это нехорошее дело – меня это нисколько не волновало; занимало меня одно – что именно она читает.
– Партию в шахматы? – предложил Бедлоу, когда (очень скоро) наш разговор иссяк.
Я с трудом выдерживала его взгляд, да и английским владела еще недостаточно. И вновь отказалась, сославшись на хворь, которую приписала качке.
– Хересу? – не отставал он. – Капелька хереса пойдет вам на пользу,сэр.
– Да, пожалуй. – Отнекиваться дольше было бы неучтиво.
Селия, вызванная из своего угла, поставила на столик серебряный поднос с двумя – увы, не тремя – хрустальными бокальчиками. Ее глаза поблескивали в полутьме, и я улыбнулась при мысли, как бы себя повела, вглядись она в меня пристальней.
До отплытия я видела ее целиком – да, видела ее кожу, ее волосы, ее бедра (куда шире моих), но тут она предстала во всем своем великолепии… С фруктовым ароматом кожи. С тугими завитками ресниц. С темным потоком шеи, перетекающим в роскошную грудь. С миниатюрным носком башмачка, выступавшим из‑под колокола юбки. (В тот первый вечер на ней было желтое льняное платье; кромка низкого корсажа, parseme цветами вишни.) Мне хотелось с ней заговорить. Я бы, наверное, решилась, но Бедлоу отослал ее назад, в прежний угол.
– Надеюсь, вы разделите со мной трапезу?
Я вновь уклонилась, пояснив, что уже отобедала и впереди у меня гора работы.
– А в чем она состоит? – спросил Бедлоу, наклонившись ближе ко мне.
Он выглядел по‑своему привлекательным. Его длинные каштановые волосы были стянуты лентой в косичку. Лицо казалось угловатым и мастерски могло бы выражать жестокость, но сейчас, когда Бедлоу сидел в своей уютной каюте в обществе женщины, которая ему принадлежала, и незнакомого мужчины, суровости в нем не замечалось ни следа.
Молю небо, пусть он видит меня только так – только как мужчину!  – пронеслось у меня в голове.
Впившись в меня холодными глазами, Бедлоу продолжил расспросы:
– Мы с капитаном любопытствовали насчет нашего с головой погруженного в труды спутника. Не сочтите за дерзость, но над чем это вы так усердно работаете?
Я промолчала, наблюдая за Селией, которая хлопотала по хозяйству в окружении орудий, более пригодных для научных опытов, нежели для кулинарных манипуляций. К тому же английскую фразу (еще и лживую) подыскать не удавалось.
– Простите меня за мои гипотезы, – проговорил Бедлоу, – но мысленно я собрал кое‑какие данные о наших товарищах по плаванию – о капитане, о приметных членах команды… конечно же, и о вас. Что‑то вроде игры «угадай биографию», если хотите; полагаю, игра эта вполне безобидна… В столь долгом путешествии времени, сами понимаете, предостаточно. А общество так немногочисленно…
При этих словах я повернулась в сторону Селии, недвусмысленно ожидая, чтобы меня ей представили.
– Ах да… – спохватился Бедлоу.
Мелоди – так он ее назвал, говоря о ней, как говорят о ценной собственности. Селия поклонилась, произнесла какое‑то приветствие; я ничего не ответила, радуясь собственному благоразумию, да и язык меня не слушался.
Бедлоу, круговыми движениями покачивая хрустальный бокал, омывал его края мерцавшей жидкостью. Глубоко втянув в себя аромат хереса, он сказал:
– Что касается вас, сэр, – опять‑таки, прошу не обижаться, – в вашем досье у меня значатся следующие данные: вы плывете в Норфолк, а возможно, и далее до Ричмонда, откуда направитесь в глубь материка преподавать свой родной язык в университете мистера Джефферсона… покойного мистера Джефферсона. – Он резко подался вперед, азартный игрок. – Ответьте, хоть что‑то я угадал? – Улыбка скорее коварная, чем открытая. Челюсть квадратная, поросла щетиной. Бросилось в глаза, какая широкая у него грудь: волосы золотыми нитями ниспадают на кружевной воротник рубашки.
– Вы, сэр, – проговорила я, – весьма проницательны. Я действительно намереваюсь заняться преподаванием.
Подобного намерения я, разумеется, не имела, но со временем такой план мог оказаться не хуже прочих. По правде, я еще не задумывалась над тем, как буду добывать себе пропитание в Норфолке, Ричмонде, Шарлоттсвилле или где‑то еще. Случай забросил меня в этот штат, названный по имени Елизаветы I, королевы‑девственницы. Случай направил нас и в плавание по реке, носящей имя ее родственника – короля Якова; помнится, я поражалась тому, что столь же легко могла бы очутиться и на Ниле, на Тибре, на Темзе – или на любой другой реке в мире, менее знаменитой. Еще несколько недель назад, в Марселе, я страстно стремилась выполнить наказ моей первой наставницы, моей Soror Mystica – Себастьяны д'Азур, – выйти в море. И первый же капитан, взявший меня в плавание, направился в Виргинию.
– Oui, – кивнула я, – c'est ça: преподавать.
– Ага, вот видишь, дорогая Мелоди, я был прав! Он намерен преподавать – наш месье…
Бедлоу запнулся. Я молчала.
Отчаявшись себя как‑то назвать (я еще не выбрала ни одного из многих моих американских имен), я молчала, но Бедлоу продолжал говорить. За его великодушным предложением стояло желание и продемонстрировать свой вес в обществе, и проводить вечера во время плавания вместе со мной.
– Если вам, сэр, нужна рекомендация, то вам стоит только попросить. Мое имя в Монтичелло хорошо известно. Но разве, по‑вашему, не позор, что столь великий человек умер должником?
– Вашим соотечественникам он наверняка запомнится за нечто большее, чем долги, – отозвалась я.
Плантатор меня не понял, для него жизненный успех выражался в наличности.
– Законностью в этом университете и не пахнет, – продолжал Бедлоу, переиначив вопрос о наследстве Джефферсона. – Тем более сейчас, по смерти знаменитости. Еще и полгода не прошло, а студент тычет дулом пистолета в висок профессора.
– Я постараюсь быть осмотрительней, – заметила я.
Главное же, что меня в тот момент занимало, – это ревнивая инвентаризация окружавшей меня обстановки. Я не столько завидовала Бедлоу, сколько мысленно негодовала на капитана, уверявшего меня, что моя каюта – лучшая. Где же тогда мои хрустальные бокалы, серебряная посуда, молескиновый диван и зеркала в позолоченных рамах?
Я встала с кресла. Сейчас принесу свои извинения, украдкой взгляну на Селию и откланяюсь.
А тем временем рассеянно захватила со стола горсть каких‑то штучек. Похожих на фигурки для игры. Но какой? Меня разобрало любопытство: это были довольно тяжелые железные стерженьки длиной с палец, на кончиках вычеканены крохотные изображения. Буквы? Фигурки? Ручки оплетены черной лозой. Вглядеться пристальней мне мешал полумрак. Но помешал и Бедлоу. Он вскочил и вырвал стерженьки у меня из рук. Глаза его сузились, в них сверкнул отблеск горевшей поблизости свечи. Желая всего лишь сказать хозяевам что‑то приятное на прощание, я допустила явную оплошность. Какую же?
Бедлоу метнул свирепый взгляд в сторону двери. Я удалилась.
Я еще не раз виделась с Толливером Бедлоу, могла даже за ним наблюдать, но повода для разговора больше не случалось. А вскоре он заболел, и чем ближе был берег, тем хуже ему становилось.

Когда я вновь увидела их издали, плыть до Америки предстояло еще несколько недель. Я наблюдала за ними раза два – может быть, три. Всегда незамеченной. Или же мне так казалось. И всякий раз увиденное начисто выбивало меня из колеи. Вместо того чтобы читать или писать, как мне того хотелось, я часами просиживала у себя в каюте, водя пальцами над пламенем свечи. Что же такого я видела? И почему внутри меня при виде этого все переворачивалось?
Последующие сцены не шокировали меня так, как первая, однако смятение мое продолжало нарастать. Я заставала их полураздетыми. Слышала, как она читает ему перед сном. Видела ее спящей – свернувшейся клубком на полу у постели больного. Видела, как она ухаживает за ним, сидя на прикроватном стульчике. При мне говорили они мало. Странно, но зеркало на стене нередко отсутствовало. И только однажды я вновь уловила… нет, мне почудилось, будто я уловила запах паленой плоти.
Постепенно опасность завязать беседу миновала – на полпути от Марселя болезнь сломила Толливера Бедлоу окончательно. Оба они перестали показываться. И только однажды, по милости съемного зеркала, я увидела его простертым на ложе. Он, в поту под множеством одеял, трясся от озноба. Волосы его слиплись. Глаза остекленели. Огонек свечи трепетал в лужице пота, скопившегося в ямке шеи, которая при первой встрече показалась мне столь мужественной, а теперь болезненно пожелтевшей. Из потрескавшихся губ вырывался стон – нет, горестный вопль, предвещавший смерть: им заменилась скорбная песня Селии.

Как‑то вечером, ближе к концу плавания, возвращаясь с палубы, откуда виден был калейдоскопически многоцветный закат, я задержалась в темном проходе и вслушалась. Тишина. Я шагнула ближе к двери их каюты. Она была не заперта и чуть приоткрыта; изнутри тянуло тошнотворным запахом, схожим с… Я приняла его за зловоние недуга, горячечного пота, но, как позже выяснилось, этот запах был специфическим для болезни Бедлоу – его гниющие десны источали отвратительный смрад, будто из какой‑нибудь расселины сочилось дыхание преисподней.
Я поискала глазами зеркало, но стена пустовала. Не знаю, что меня побудило, но я не двинулась к себе и не постучалась к ним. Нет, просто толкнула дверь – и слегка приоткрыла: вот она, Селия, передо мной, сидит за столом, склонившись над зеркалом, которое я узнала по позолоченной раме. Пишет на задней стенке? В руке она держала… стиль? мастихин? Словом, что‑то вроде того. На столе возвышалась небольшая жаровня, с круглой решеткой наверху. И подрумяненное яблоко. По спелости ближе к Марселю, чем к Ричмонду.
Увидев меня, Селия не вздрогнула. И не заговорила.
Встала и шагнула к ящику, откуда взяла еще одно яблоко.
– Хозяин, когда проснется, требует печеное яблоко.
Всегда.
И кивнула мне:
– Уходите.
С тех пор, до конца плавания, Селия держала дверь каюты запертой.
Я вновь взялась за поставленные перед собой задания. Всеми силами старалась изгонять Селию из растревоженных мыслей. Подолгу писала. Почти не спала, но стоило заснуть – над моими снами властвовала Селия.
Когда я вновь ее увидела, она вернулась на родину. Рабыней. В цепях.

Я пробиралась ближе к носовой части «Ceremaju». Наталкиваясь на бочки, сторонясь острых предметов, распихивая людей… Добралась наконец до сходней – никого. Мне показалось, я их заметила: вон там, за высоким кирпичным зданием. Мне показалось – нет, готова поклясться, я увидела, – с шуршанием мелькнул край фиалкового платья и… Но увы, это была только тень. Селия? Ее нет.
Я стояла на пристани, ноги мои подогнулись, колени дрожали, сердце бешено колотилось. Сквозь щели покоробленных досок виднелась илистая, вспененная, маслянисто‑желтая река. Вокруг звучал напев незнакомого мне города: перебранки и гомон торговцев, шум порогов выше по течению Джеймса, выкрики на чужом языке… Я не смела поднять глаза, знала, что Селии не увижу, а ничего другого я не искала. И если бы бриз унес мои слезы на берег, понять их причину было бы трудно; глядевший со стороны наверняка думал: вот стоит человек, только что явившийся в новую страну.
Пока я стояла, заглушая и глотая слезы, кто‑то тронул меня за плечо.
Я быстро оглянулась, но рядом никого не оказалось.

2
Рокеттская пристань

– Сэр? Простите, сэр?
Вопрос повторялся не знаю сколько раз, прежде чем я его расслышала – и уловила нетерпение в голосе говорящего.
– Сэр! – снова окликнули меня – вежливо, но настойчиво.
Обернувшись, я невольно опустила взгляд. Передо мной стоял малорослый юнга с «Ceremaju», имени которого я не знала. Но видела, как он с обезьяньей ловкостью карабкается на мачту. Теперь он стоял босиком на деревянном тротуаре. Его штаны из коричневого сукна были неумело подрублены у коленей; шелковая желтая блуза, залатанная как парус, явно с чужого плеча, сидела на нем мешком.
– Oui, – отозвалась я.
– Что, сэр? – переспросил он, не понимая французского.
– Да, в чем дело?
– Меня послали спросить, сэр, есть ли у нас адрес? Здесь, в Ричмонде?
Мальчик был англичанином, не американцем, но под «нами», насколько я могла догадаться, разумел меня.
– Нет, у нас его нет.
– Так мы и думали. Вернее, капитан. Он говорит, такой изящный джентльмен, как вы, сэр, не имея в городе крыши над головой, обратится к миссис Мэннинг. Нырнёт, как утка в воду, говорит капитан. Он и вам так сказал, сэр?
Именно так и сказал – и ничего больше.
Я сошла на берег на четверть часа раньше Селии с ее спутниками, спустившись по тому же настилу в обществе капитана. Во французском порту он проявил ко мне большую предупредительность: там – с помощью денег и, полагаю, благодаря по‑мужски уверенному напору – я убедила его взять меня на борт клипера. Он выставил множество резонов, мешающих ему устроить меня должным образом, но я отмела все его возражения, в итоге заполучив для себя лучшую на корабле каюту (так, по крайней мере, он заявил). По прибытии в Ричмонд я не без удивления заметила в капитане крайнюю к себе холодность. Словно я была немногим лучше сгружаемых на пристань ящиков и бочек. Завидев таможенника, явившегося за декларацией судового груза (тот был из породы тех, кто призван мерить и взвешивать), капитан недвусмысленно от меня отвернулся, хотя я на неуклюжем английском пыталась у него выяснить, куда мне теперь направиться.
Поймите, в Ричмонде я никого не знала и оказалась в этом городе скорее по воле случая. Первоначально судно направлялось в Норфолк, расположенный гораздо ближе к морю. (Да и в Норфолке знакомых у меня тоже не было.) Но по мере приближения к Норфолку капитану каким‑то образом сделалось известно, что город из‑за угрозы желтой лихорадки закрыт на карантин. В порт допускался только необходимый транспорт – почтовые суда, пакетботы и прочее. Иностранные суда, в трюме которых могла таиться невесть какая зараза, не принимались. Мы не уклонялись от карантина, как это произошло в Марселе. (Меня более или менее тайно препроводили на «Ceremaju», и бригантина покинула гавань в Дьедонне под покровом ночи… И мне ясно теперь, что сходным манером сплавили с борта и Бедлоу, дабы его болезнь не вызвала толки о лихорадке, карантине и быстро следующем за ними финансовом крахе.) Войдя в течение Джеймса, мы попросту взяли курс дальше – ко внутреннему порту Ричмонда.
От капитана я услышала только имя: Элоиз Мэннинг. Она, по его словам, содержала дом, «годный для джентльмена». Это меня очень взбодрило, поскольку я все еще беспокоилась, достаточно ли убедительно выглядит мой мужской имидж.
Сейчас я, конечно же, вспомнила о впопыхах брошенной капитаном рекомендации.
– Но, – обратилась я к стоявшему передо мной юнге с понятным недоумением, – я не знаю никакой миссис Мэннинг.
– Думаю, узнаете, сэр, – сказал он с улыбкой и махнул огрубевшей рукой куда‑то наверх, в сторону поросшего кустарником холма невдалеке от нас.
Далее он добавил, что капитан велел ему доставить мой дорожный сундук названной миссис Мэннинг («Ох и тяжелый он, сэр, все руки мне оттянул»), а затем разыскать меня и доложить о выполненном поручении. Что он и сделал. С большим облегчением.
Паренек согнул руку, чтобы показать кровоточащий локоть, и принялся растирать шею и плечи, вполголоса приговаривая: «Ох и надорвался же я, чуть концы не отдал».
Я вытащила монету и протянула ее в качестве вознаграждения. Но паренек монету не взял, скорчив самую что ни на есть саркастическую мину.
– Что ж, ладно. – Я достала и вторую монету.
Зажав монеты в кулаке, юнга крутнулся на мозолистых подошвах и пустился бежать, так что мне пришлось крикнуть ему вслед, словно он был воришкой:
– Arrête!
Люди, оторвавшись от дела, начали на меня оглядываться.
– Стой, мальчик! – Английский оклик прозвучал у меня не столь решительно. – Эту миссис Мэннинг, как мне ее найти?
В ответ он прокричал какие‑то простейшие указания, которые отнесло порывом ветра.
А я уже бранила себя на чем свет стоит: как можно было забыть о nécessaire? Сойти на берег, даже не вспомнив о сундуке, где хранились немногие мои пожитки, в том числе «Книга теней», в которой я записала все свои знания об этом мире. И в самом деле эта книга доводила повествование о моей жизни вплоть до нынешнего дня. В плавании через Атлантику меня охватила fervor scribendi – я неудержимо строчила и строчила, описывая все диковины, какие мне недавно довелось увидеть. Да, я писала и о ведовстве: обо всем, что узнала с тех пор, как Себастьяна со своими потусторонними союзниками избавила меня от кровавой расправы, уготованной мне торговцами чудесами в С***, монастырской школе, куда я была помещена после смерти матери. Какими же нечестивыми и нечистыми были послушницы и монахини, в большинстве своем равно набожные и неумолимые! Я переписала также в свою книгу из книги Себастьяны ее рассказ о послушничестве под началом венецианской сестры Теотокки: о том, как она с падением старой Франции отступила в тень – судьба, за которую она себя винила. Нелепо? Возможно, но в тени свету мало известно о темноте, и эхо от шепота ведьмы может прокатиться через всю историю. Это я усвоила.
Мой несессер представлял собой громоздкий ящик из осокоря, с медными накладками и холщовыми ремнями, инкрустированный перламутром и слоновой костью. Я превратила его в подлинный cabinet de curiosités, содержимое которого ошеломило бы всякого, кто дерзнет отомкнуть замки… Пучки трав, собранных близ Нанта; олений пузырь, набитый размолотыми в порошок костями; медный рог, полный сушеными ягодами рябины; сосудцы с готовыми наполовину настойками – и прочее, и прочее. Причудливый набор необходимых приобретений, составленный мной на основе имевшихся у меня книг: они изобиловали рецептами, ритуалами, инструкциями… И от всего этого я преспокойно удалилась.
Итак, о «Ceremaju» оставалось только забыть. Тысячи пришельцев за многие годы сходили на этот берег, но, я готова поспорить, вряд ли кому из них доводилось ступить на Рокеттскую пристань в большей тревоге и растерянности, чем мне.

На пристани торговали множеством разнообразных товаров – иные из них были доставлены сюда в трюме «Ceremaju», где они таились, передвигаемые с места на место качкой, пока я наверху писала свою «Книгу теней».
Чего тут только не было. Обыденные вещи – медные котлы, перегонные кубы и кукурузодробилки, предназначенные для сельского хозяйства; предметы роскоши – уже для городских жителей: индийский канифас, брюссельские ковры, липкие пряжки для башмаков и короткие штаны, корсеты и кринолины из Франции, вышитый и крапчатый муслин, кашемир и пуговицы, обтянутые шелком.
Ну и суматоха! Грузы беспорядочно громоздятся на пристани; целые толпы снуют между грудами товаров – торговцы спешат покончить с делами, пока не разверзнется небо и не обрушит на порт обильный ливень. Солнце, однако, пекло немилосердно, и влажный воздух казался удушливо жарким. Я обливалась потом в своем маскарадном наряде, привлекавшем внимание не одного продавца: полагая, что у меня тугая мошна, они то и дело меня осаждали.
Пока я стояла среди бессчетных тюков и ящиков с товарами, которые здесь же – под открытым небом – предстояло рассортировать, наспех проверить и распродать, ко мне подошла женщина. Переступая через рукоятку плуга, без церемоний приподняла край голубой юбки в крапинку – столь же вызывающей, как и ее повадка. Улыбнулась щербатым ртом. Напористо со мной заговорила, но я не поняла ни слова. Похоже, она что‑то искала. Протиснувшись мимо, она принялась рыться в утвари, будто сорока в куче всякого сора. Я не сводила с нее глаз. Найдя наконец желаемую вещь – а именно чугунную сковородку с длинной ручкой, – она оглянулась на меня и торжествующе ею взмахнула. Начало, признаться, не самое радужное.
Я не сразу осознала, что Ричмонд, как и любой другой порт, многоязычен. У причала раздавался цокающий резкий шотландский выговор. Шотландцев там толпилось видимо‑невидимо, и их шумные пересуды оглушали не меня одну. Вдобавок к испорченному английскому – испорченному для тех, кто выучил язык только по книгам, по Шекспиру и так далее – слух подавляла настоящая какофония, сопутствующая торговой суете: свистки боцманов, песни грузчиков, беготня подсобных рабочих – черных и белых, рабов и свободных; окрики плантаторских сынков, вооруженных аккредитивами; проворное снование ребятишек; неспешные переговоры с торговцами женщин – молодых и старых, неопределенного сословия. Вовсю работали и фабрики, грохотали мельницы.
Что бросило меня в дрожь – портовая сумятица или телесный разлад, вызванный слишком долгим пребыванием в открытом море? Нет, шаткая походка, неуверенные движения и сосание под ложечкой объяснялись скорее страхом – страхом перед новизной, перед необжитыми просторами Америки, о которых ходило столько россказней, перед свирепыми индейцами и дикими, покрытыми шерстью зверями, вдвое больше лошади. О, какое чувство одиночества охватило меня в гуще шумной суетливой толпы, где мне не был знаком ни один человек (не принимать же в расчет немногословного посыльного, скрывшегося из виду) и где, кроме неизвестной гостиницы, другого приюта для меня не было. Миссис Мэннинг – ничего больше я не знала.
Что ж, надо было идти. Дорога вела вверх, в город.

Когда мы поднимались по Джеймсу, над нами низко нависало зеленовато‑серое небо, словно измятое и сплющенное кулаками Провидения. Оно набухало и набухало дождем.
С приближением к порту на палубе становилось все оживленней. Я уже упаковала свои пожитки в несессер и от нечего делать сидела на носу судна, в ожидании первого для меня американского города.
Мы плыли все дальше и дальше. Под замшелым небом отраженные в черной воде прибрежные тополя представали чернильными пятнами в форме деревьев. Подстриженные лужайки плантаций расстилались от реки, скрепляемые домами цвета слоновой кости. Колонны на их фасадах выпячивались вперед, как брюшко толстяка после плотного обеда. Там и сям причаливали шлюпки, предлагавшие плантаторам первый выбор товаров; всюду табак грузили на баржи, с помощью шестов сплавляемые вверх по течению до порта. Ближе к Ричмонду река покрылась всевозможными судами – шхунами, барками, бригами, плоскодонками и пакетботами… Порт, он вот‑вот должен был появиться. Я надеялась увидеть Селию раньше того, но увы.
И наконец‑то высоко на берегу, раскинувшийся на нескольких холмах, глазам предстал Ричмонд.
На центральном холме – светлый, в греческом стиле – высился капитолий. Город спускался уступами вниз к каменистому берегу, где работали вальками прачки и рыбачили босоногие мальчишки, равнодушные к небесным угрозам. По обе стороны капитолия два холма, застроенные мраморными зданиями, окаймляли город – Гэмбл с запада, Черч‑Хилл с востока.
На подходе к городу послышался какой‑то шум непонятного происхождения. Вернее, я приняла его за непрерывный, до странности громкий плеск обложного ливня, хотя из низких свинцовых туч над головой еще не упало ни капли. Загадка разрешилась позднее, когда в верховьях реки, к западу от центра города, обнаружились пороги.
Не умея поначалу объяснить причину доносившегося из города плеска воды, я сосредоточила внимание на его запахах: со стороны складов тянуло приторно‑сладким ароматом табака, которым насквозь пропитался порт и его окрестности. От лесопилки на берегу остро пахло свежераспиленной древесиной. Шумящий потоками, источающий резкие запахи, город набросил на свои плечи и мантию – угольная пыль, в изобилии летевшая из карьера за рекой и откуда‑то с запада, въедалась в легкие и раздражала глаза.
Нелегкую битву пришлось тем сентябрьским вечером вести предзакатному солнцу – против омраченного грозовыми облаками неба и против теплого ветра, взметавшего в воздух тучи угольной пыли. Не подозревая о существовании порогов, я, конечно же, не знала и о шахтах и могла ли удержаться от предположения, что город, с беспокойно мечущимися жителями, охвачен пожаром? Да, судьба привела меня в город в тот момент, когда он сплошь был окутан дымом. Под небосводом, не желавшим пролить над ним влагу. Но поняла я это, лишь увидев людскую толчею на пристани; если она и напоминала пляску, то только под дудку коммерции. Жители, чем бы кто ни занимался, приспособились к пепельно‑серому воздуху – кашляя и растирая глаза, они продолжали трудиться без устали, находя утешение в звонкой монете.

На пути с пристани я всюду выискивала глазами Селию: не мелькнет ли где на тусклом городском фоне край фиалкового платья.
Обратившись к более практическим задачам, я стала нанизывать в уме слова, с помощью которых хотела спросить дорогу к жилищу миссис Мэннинг в надежде соединить их в осмысленную цепочку. Однако из моего английского запаса мне никак не удавалось извлечь слово, обозначавшее «меблированные комнаты», и я опасалась попасть в глупое положение, заменив его словами «гостиница» или «постоялый двор». (Словарей под рукой у меня не было; уложенные на дно сундука, они уже перекочевали в заведение почтенной дамы.) Я долго и тщетно маялась, а из‑за чего? Ради одного‑единственного английского слова. О, каким жалким созданием я тогда была – запуганней зайца и бессловесней рыбы. La pauvre!
Желая избавиться от толкотни, я поторопилась покинуть пристань. Небо по‑прежнему отливало зловещей зеленью. И по‑прежнему дождя не было и в помине. Если временами робко проглядывало солнце, над скользкими от влаги булыжниками начинал куриться пар.
Ветерок дул мне в спину со стороны табачной фабрики; развернувшись, я устремилась туда, откуда доносился запах. Вблизи я различила мужские голоса, певшие псалмы. Хор звучал монотонно и вяло. В предвечернем свете на сооружении видна была вывеска: «СИБРУК».
Стоя за кипой уложенных табачных листьев, сходных по цвету с грозовым небом, я прислушалась к пению полусотни мужчин, занятых в этот пятничный вечер работой. Стены у сооружения отсутствовали, и в мою сторону тянуло дурманом; от него у меня першило в горле, и помогала только лакрица, которой они сдабривали листья. Центр помещения занимали тюки с табаком, уже распакованные. Каждый работник имел свое задание – разобрать листья по одному, рассортировать их, опрыскать… Пение, легко плывущее по воздуху, смолкло без дружной концовки, без аплодисментов; потом работники затянули новый псалом.
Я подстроилась вслед за парой мулов, тянувших кипу табака величиной с меня; их копыта глухо стучали о булыжную мостовую. Поскользнувшись на шлепнувшейся лепешке сами знаете чего, я обругала последними словами ни в чем не повинных животных; обвинять следовало себя – хватило же ума тащиться по улицам за хвостами мулов!
Тем не менее мои проводники привели меня почти к центру города. И ближе, как я надеялась, к миссис Мэннинг.
С надеждой озираясь по сторонам, я изучала каждую вывеску.
Подъем чередовался со спуском, острые камушки впивались в мягкие подошвы моих сапог, улицы и узкие переулки покрывала слежавшаяся и комковатая грязь. Пробираясь по городу, я быстро обучилась держать ухо востро: на пути то и дело попадались лужи и навозные кучи, щебень и всякого рода отбросы. В обе стороны катили двуколки, коляски, экипажи; приходилось постоянно увертываться от лошадей на полном скаку. Немного безопасней было на тротуарах – приподнятых над землей деревянных настилах, – но там новую угрозу представляли орды мальчишек, которые палками гоняли мяч туда‑сюда с очевидной целью перебить оконные стекла и вышибить прохожему глаз.
Но худшей помехой было непрерывное слюноизвержение попадавшихся на пути горожан. Харкать и плеваться считалось, по‑видимому, делом весьма достойным. Какое‑то время мне казалось (поверьте, что так), будто это некая форма приветствия, и я отчаивалась ввиду неспособности ее усвоить.
Улицы кишели женщинами – с кожей всевозможных оттенков смуглости и в платьях разнообразно синей расцветки, – но ее  не было нигде.
К вечеру я, наверное, обошла весь город. С миссис Мэннинг я не столкнулась, зато узнала многое другое; город стал мне представляться местом, где я смогу осесть. После долгих недель плавания о новых странствиях – по крайней мере, сейчас – помышлять не хотелось. Ричмонд так Ричмонд, хотя бы на время.
…О тщета задуманных планов!

Когда на город опустились сумерки, нечто таившееся на улицах напомнило мне о крае, откуда я прибыла, и о компании, с которой водилась. Я никак не могла освободиться от ощущения – нет, от убежденности в том, что за мной следят. Да, у меня вновь возникло ощущение некоего присутствия – невидимого, но близкого.
Ничего нового в таком предчувствии для меня не было, ибо:
В число разнородных моих спасителей попали двое… Но как их назвать? Медиевисты определят их как инкуба и суккуба. Церковь, разумеется, их отвергает, клеймит и проклинает. Я знала их по именам – отец Луи и Мадлен де ла Метри.
Об их происхождении я осведомлена смутно. Да, они – элементали, то есть извлекают себе пропитание из вод морских, однако в их распоряжении – в различной степени – и прочие стихии: огонь, земля и воздух. Постоянно меняя облик – то это леденящий туман, то самое обыкновенное существо из плоти и крови, – они способны по желанию превращаться во что угодно и сохранять любую форму, наиболее удобную для них в сладострастном поиске. Разумеется, они прожили жизнь и окончили ее подобно всем смертным. В первой четверти семнадцатого столетия. Тогда они были священником и прихожанкой, мужчиной и девушкой; за свою любовь их постигла кара сначала при жизни, а затем после смерти, когда таинства Церкви обрекли их вечно скитаться по свету без приюта и пристанища.
В свой первый приход ко мне – заточенной в узилище приговором Темного Конгресса – элементали сходным образом подали о себе весть, обозначив некое явное, необычное и неоспоримое присутствие.
Прежде чем мне показаться, они описывали все более близкие круги, оставляя присущий им особый студеный след – понижение температуры воздуха. Они неотступно настигали меня, пока под конец, явив самое небывалое зрелище, не вышли из теней, дабы наставить меня и научить. Использовать меня. Испугать и избавить.
Ты – мужчина. Ты – женщина. Ты – ведьма. 
Эти существа явились вновь – сопровождать меня по улицам Ричмонда? Я радовалась, если это так: в моем одиночестве мне желанно было любое, какое угодно общество. Но сколько я ни шептала их имена, сколько ни убеждала себя в их близости, я знала, что их здесь нет. Я напряженно вглядывалась в зеркальные витрины магазинов, надеясь в отраженной игре светотени поймать поданный ими знак. Пусто. Быть может, они бродят среди жителей Ричмонда, в привычной телесной форме? Нет.
Конечно же, они не явились. Разве не был конец Мадлен бесповоротным? Не сама ли я произнесла ритуальные слова при ее исчезновении на скрещении дорог близ Ле‑Бо? Не я ли просеяла сквозь свои пальцы ее прах, доставшийся от нее нам с отцом Луи? Что касается священника, то расставание с ним было лишь чуть менее очевидным.
Да, это было достоверной истиной: никто из потусторонних спутников ко мне не пришел. Это присутствие было вполне земным, и от этого вывода страх мой только усилился.
Я быстро обернулась – и раз, и другой, пытаясь застигнуть моего преследователя врасплох, но в толчее никто не обращал на меня внимания, и, в какой закоулок я бы ни кинулась, никто за мной не гнался.
Я возобновила попытки найти миссис Мэннинг – призрачное воплощение гостеприимства: что, если кто‑то откроет мой несессер и при виде его содержимого решит, будто я посланница ада? Подстегнутая этой мыслью – тем более час был поздний, а ноги мои подкашивались от непривычки к суше и живот подвело от голода, – я толкнула тяжелую дверь лавки на Кэри‑стрит, где торговали привозным товаром. Внутри оказались двое служащих, и не успела я окинуть взглядом помещение, как они на меня накинулись с предложением услуг. Я спросила, не знают ли они, где я могу найти миссис Мэннинг? Долго сбиваясь и путаясь в подыскивании нужного слова, я в итоге вынуждена была перейти на французский, однако мой вопрос о «la pension de Madame Manning» остался без ответа. Мне пришлось наконец сослаться на миссис Мэннинг как на «ton hôtelière», но и эта моя попытка не возымела успеха. Оба продавца наперебой соблазняли меня богатым выбором. Я всячески отнекивалась от сыпавшихся на меня предложений, а когда они принялись расхваливать достоинства молотилки, которая, по всей видимости, пылилась уцененной где‑то у них на складе, я решительно заявила о полной ее для меня ненужности и, попятившись, поспешно выскочила за дверь.
Дабы продавцы не устремились за мной в погоню с более портативными товарами, я ринулась по Кэри‑стрит к Рокеттской пристани. От растерянности я петляла как только могла – и в конце концов просто‑напросто сбилась с пути. Единственным моим ориентиром был шум порогов справа, и я старалась придерживаться этого направления в надежде, что таким образом выберусь к цели. Признаюсь, я даже подумывала попросить у капитана «Ceremaju» разрешения провести ночь в моей прежней каюте. Но мне очень этого не хотелось, да я и не могла вернуться с улиц Ричмонда воплощением жизненной неудачи, растерянной и перепуганной.

Перед двойной дверью на углу Кэри‑стрит и Девятнадцатой я взяла себя в руки. Помнится, там помещался магазин сельскохозяйственных машин. Сейчас войду и спрошу у владельца – Джейбеза Паркера (его имя красуется на посеребренном стекле золотыми буквами), не известно ли ему, где проживает неуловимая миссис Мэннинг. Так я и поступила, однако ответ на свой вопрос получила от миссис Паркер, которой имя миссис Мэннинг было знакомо, и таким образом добрая леди избавила меня от необходимости пускаться в разъяснения, кого я разыскиваю, зачем и прочее. Еще большей симпатией я прониклась к миссис Паркер, когда она попрощалась со мной без всяких затей, не пытаясь очаровать меня преимуществами того или иного плуга, отменным качеством граблей, борон и пил, в избытке свисавших с потолка и способных устрашить не только Дамокла.
Указания миссис Паркер оказались яснее ясного. По ее словам, мне нужно пойти назад к рынку на углу Главной и Семнадцатой улиц. Оттуда будет уже рукой подать.
В уличной темноте в сторону от меня проворно метнулась чья‑то тень. Я ринулась в противоположную сторону – явно не туда, куда следовало, так как миссис Паркер, торопливо выскочившая на порог, отчаянно замахала мне руками. Я одним духом обогнула несколько углов – и, по счастью, довольно скоро очутилась на Семнадцатой улице.
Вот и рынок – прилавки пустеют, окна лавочек закрываются ставнями, подводы разъезжаются. В замешательстве я старалась припомнить инструкции миссис Паркер: что дальше, куда мне идти теперь? Гадая, какую сторону выбрать, я прислонилась к стене ближайшего сооружения.
Грубо сколоченные доски обструганы кое‑как, вход оберегают две‑три железные задвижки. Невысокая лачуга с соломенной крышей в дальнем конце рынка. Что это, коптильня? Вряд ли. Пробраться внутрь ничего не стоит – хоть через дверь, хоть через ненадежную крышу. Что же тогда это? Для жилья мало пригодно, а покупатель наверняка и взглянуть не захочет. Обойдя лачугу кругом, я на передней ее стороне обнаружила дубовую дверь с вделанной в нее сетчатой решеткой. Я прислушалась, ожидая услышать шорохи, производимые запертой там скотиной. Тишина. Я приникла к решетке, вглядываясь в полумрак. К задней стене была прислонена грубая скамья. На ней я увидела беспорядочную кипу фиолетовой ткани, ярко переливавшейся в полутьме всеми оттенками, и застывшую фигуру Селии в кандалах, устремившую на меня неподвижный взгляд.

3
Что нового творится на свете

Селия молчала. Я, отбросив всякую учтивость, в жадном изумлении пожирала ее взглядом. Задала вопрос, как она. Когда глаза привыкли к темноте, я смогла лучше разглядеть ее ботинки с пуговицами из тонкой кожи, пышный фиалковый бутон ее платья и этот чудовищный ошейник. Спросила снова: как она? Молчание.
Неловко признаться, но я попыталась узнать от Селии о ее проступке; мне казалось немыслимым, что она, будучи невиновной, должна терпеть подобное унижение. Поймите, о римском рабстве я была осведомлена куда больше, чем об американском. И все же верила в справедливость – если не в божескую, то в человеческую. Мое сердце было исполнено жажды праведности. Двигало мной в первую очередь… любопытство: я ни капли не сомневалась в том, что неволе Селии должно быть понятное объяснение. Нужно просто допытаться до причины, по которой ее, рабыню, выставили под замком на всеобщее обозрение.
Но скоро стало ясно, что Селия не проронит ни слова; ночная темнота сгущалась, вот‑вот грозил пролиться дождь – и мне, сбившейся с пути в поисках миссис Мэннинг… мне ничего не оставалось, как снова пойти своей дорогой. Но напоследок я, оглянувшись на этот жалкий загон, поклялась Селии, смотревшей на меня холодно и молча, что вернусь утром.

От рыночной площади я удалялась нетвердой походкой: голод, усталость, последствия затяжного плавания давали себя знать; о внезапной встрече с Селией нечего было и говорить…
Но, завидев перед собой еще одно заведение для постояльцев – «Таверну Баулера», я вдруг ощутила прилив сил и ускорила шаг навстречу – чему? Глотку спиртного (если только решусь его заказать)? Ночлегу (и наплевать на миссис Мэннинг)? Вот только мой несессер невесть где…
Перепугав меня до полусмерти, рядом со мной возникла девчушка.
– У миссис Мэннинг нет свободной комнаты – ни сегодня, ни завтра.
Сообщив мне это странное известие, она застыла на месте как вкопанная. Я даже не сумела удивиться сразу – настолько странно выглядела сама вестница.
Еще подросток – высокая, да, хотя и ниже меня, но довольно долговязая для девочки лет пятнадцати‑шестнадцати. Угловата, костлява. Длинные темные косички растрепаны – словно обгрызенные крысами веревки – и свисают наподобие безжизненно болтающихся рук, как бы лишенных локтевого сустава. Черные глаза под редкими ресницами впились в мои острыми буравчиками. Нос длинный. Губы тонкие, бесцветные. Лицо заледенело ничего не выражающей гримасой, скрипучий голос повторил:
– У миссис Мэннинг все занято.
– Откуда… откуда ты знаешь, что я ищу миссис Мэннинг?
– Мама Венера мне сказала. Она видела.
– Кто такая эта… Она видела? Ну, что ж…
С этими словами я шагнула от своей не в меру ретивой опекунши в сторону, однако она с неуклюжим проворством цапли, взлетающей из камышей, вновь меня настигла.
– Мне велено вам сказать, что ваш сундук в целости и сохранности.
Я замерла и обернулась к девчушке. Сбитая с толку, в изнеможении, я готова была исполосовать ее режущими как острая бритва вопросами, но… но заметила в ее глазах что‑то болезненное. Уж не дурочка ли она? Однако, победив сочувствие, потребовала от незнакомки выложить все начистоту – что ей известно обо мне, моих планах и моих пропавших вещах.
– У Баулера, – девчушка мотнула головой в сторону названного заведения, шагах в двадцати от нас, – для вас есть комната. Там похуже, чем у миссис Мэннинг, но зато никто не умирает… – Она умолкла и, растопырив длинные пальцы, прикрыла ими дурацкую ухмылку.
– Кто не умирает? Что ты мелешь? И кто такая эта Мама Венера?
С той же усмешкой, теперь более походившей на улыбку, девчушка произнесла:
– Скажите им, что вас послала Макензи… Розали Макензи. – Она махнула правой рукой, потом показала пальцем себе на грудь. – Розали, c'est moi. – Гибким телом она отвесила порывисто‑резкий поклон, чем‑то схожий со щелкнувшим кнутом.
Я посмотрела на заведение Баулера. У входа было темно: дверь была без окошечка, только на кирпичную дорожку сквозь закопченные оконные стекла со средником просачивался тусклый свет. Довольно пристойно. Как она сказала – Макензи? Я обернулась к девчушке, но ее и след простыл.
Улизнула она незаметно, и только гораздо позже я поняла, что это она, Розали, всюду ходила за мной по пятам.

Первую ночь на суше я провела неважно: стоило мне сомкнуть веки – мир начинал колыхаться в такт воображаемому морю; если же держала глаза открытыми, вперяясь ими при лунном свете в гравюру с портретом генерала Лафайета на дальней стене, сон от меня бежал. Так или иначе, взгляду представала Селия, запертая в клетушку на рыночной площади. Это походило на навязчивое видение, и я подумывала, не броситься ли к ней немедля. Но вместо того продолжала лежать на боку в комнате на верхнем этаже «Таверны Баулера», уставившись в слегка приоткрытое закопченное окно, обрамленное занавесками из белого муслина, за которым стояла темная ночь. Позже полил дождь, брызги летели на подоконник. Ливень заглушил речной гул, что меня порадовало, и прибил к земле угольную пыль, придав Ричмонду более опрятный вид.
Заведение Баулера было, по существу, распивочной, но три‑четыре комнаты наверху сдавались заезжим торговцам и коммивояжерам. Еще до моего вселения Розали побежала к миссис Мэннинг, чтобы там позаботились о доставке мне моего багажа – так я, во всяком случае, предполагала. Хозяину я пояснила, что мне нужны ужин и комната, хотя бы на одну ночь. Я назвала имя Макензи, однако хозяин, отмахнувшись, заявил, что комнаты у них сдаются первому желающему.
Окна моей комнаты выходили на улицу, чем я осталась довольна. В комнате было сравнительно чисто, в чем я убедилась, когда служанка, меня сопровождавшая, зажгла лампу. Она взглянула на меня с облегчением, видя, что я ни на что не жалуюсь. Никаких вещей со мной, разумеется, не было. Услышав об этом, она только слегка приподняла бровь, словно желая сказать: «Раз так, то так», и принялась готовить мне постель. Вытащив провисший матрас на голый деревянный пол (его поддерживала веревочная сеть), она извлекла из складок юбки что‑то вроде колышка, который был привязан к ее поясу плетеным шпагатом. Вращая колышек в петлях на конце кровати, она туго натянула веревочную сеть и плюхнула матрас на место. Затем пожелала мне крепкого сна и удалилась.
При свете лампы в углу комнаты я разглядела неказистый очаг из кирпича и сланца; чуть поодаль, в железной корзине, лежали чурбанчики. Разжигать огонь я не стала, а вместо того открыла окно, чтобы выветрить душный плотский запах, описывать который подробнее не возьмусь. Единственным украшением комнаты служил уже упомянутый Лафайет в рамке, столь обожаемый в Америке за самоотверженное служение ее революции.
Обеспечив себе ночлег, я спустилась поужинать в общий зал, где мне подали большой кусок жесткой оленины с персиковым соусом, которую я запила предложенным мне грогом – это был ром, разбавленный, как мне показалось, речной водой. Насытившись, я ненадолго задержалась в зале, ожидая прибытия моего сундука, однако когда часы на камине пробили поздний час, взобралась по лестнице к себе в комнату. Там, не раздеваясь, я бросилась на постель, не рассчитывая скоро заснуть из‑за своего взбудораженного состояния. Тогда‑то наконец и разразился дождь.
…Разбудил меня переливчатый свист.
Наступило утро, солнце вставало на безоблачном небе. Ночной ливень оставил на подоконнике лужу, вода стекла и на пол возле окна, куда я ступила в сразу же намокших чулках.

Свистела, конечно же, она – Розали.
Никаких вестей она мне не принесла – и не ответила ни на один из вопросов, которые я, все больше теряя терпение, ей прокричала. Главное, что меня интересовало: где мой сундук? Розали по‑прежнему глядела на меня молча, переминаясь с ноги на ногу. Руками она прикрывала глаза от яркого солнца, но раз‑другой помахала мне, словно находилась так далеко, что разговор был невозможен. Я закрыла окно – вернее, с досадой его захлопнула – и увидела, как девчонка вскарабкалась на винно‑красного цвета бочонок у двери в таверну.
Свист Розали меня разбудил, но отдохнувшей я себя не чувствовала. Хотелось освежиться, но ни в умывальном тазе, ни в кувшине воды не оказалось; не было у меня и другой одежды, кроме той, в которой я сошла с корабля, бродила по городу и спала. Прежде чем спуститься, пришлось натянуть сапоги на мокрые носки. Позавтракаю – и допрошу с пристрастием загадочного стража у входа.
В общем зале, заполненном наполовину, посетители не завтракали, а обедали. Я проспала до полудня. Как долго свистела Розали, пытаясь меня разбудить?
У распахнутой двери в таверну Розали наотрез отказалась сойти с бочонка. Жестами она показала, что будет дожидаться меня снаружи.
Отлично. Через четверть часа, быстро перекусив, я разузнаю обо всем. Розали проводит меня к миссис Мэннинг, и я получу свои вещи. Заметьте, я почему‑то полагала, что Розали так или иначе связана с капитаном «Ceremaju»; мне и в голову не приходила мысль, будто сведения о моих делах она могла добыть из другого источника.
Обед, состоявший из тушеного зайца, пирога с картофелем и ячменного кофе, мне подали охотно (не могу сказать, что в охотку с ним расправилась); и я тут же расплатилась еще за одну ночевку вперед. Потолок в общем зале был низкий, из грубо сколоченных балок: все пространство походило на дупло огромного дерева. Столы и стулья криво стояли на каменном полу. Шторы из алого сукна были раздернуты, однако солнечный свет все еще с трудом пробивался сквозь стекла. Там и сям расставленные горшки с разросшимися геранями не слишком украшали зал, насквозь пропахший несвежей дичью, которая тушилась в котле где‑то поблизости.
Я уселась за круглый столик подальше от окна, возле очага, где осыпалась кучка остывшей золы. В окне то и дело мельком возникала голова Розали; она за мной следила. Чем беспокойней она себя вела, тем дольше я тянула время. Жестоко, не спорю, но я знала, что она никуда не денется – будет ждать с нетерпением, как гончая начала охоты. Теперь мне кажется странным, почему я – недавняя свидетельница странностей d'outre mer, повидавшая так много необъяснимого – не увидела в Розали никакой таинственности: мол, кто она – всего лишь девочка… И все же я не заставила бы ее ждать так долго, если бы не газеты.

Обедая, я заметила их не сразу.
В монастырской школе мирские новости доходили до нас скупо. Немногие journaux – парижские и прочие – недельной, а то и месячной давности попадали к нам обычно в виде обертки для рыбы. Газеты (целые, а не обрывки) – не представлявшие, как считалось, для благонравных девиц никакого интереса – были большой редкостью, их приходилось красть и читать тайком, наедине. А поскольку уединяться почти не удавалось, я мало что могла узнать этим способом. Теперь, в Америке, все будет иначе. Так, во всяком случае, я решила, увидев газеты, небрежно раскиданные по столу – будучи, очевидно, общим достоянием.
Мне понадобятся часы да и еще портной, а также кров, более или менее постоянный. Все это я найду в газетах. А кроме того, я в них нуждалась; мне нужно было узнать, что нового творится на свете.
Судя по заголовкам, газеты были свежими – и самыми разнообразными, подобранными наобум: «Чарлстонский Меркурий», «Смитлэндские новости», «Новоорлеанская пчела», «Наблюдатель Западного Цинциннати», «Минерва Северной Каролины»… (Читая, я видела боковым зрением, как между шторами то выскакивает, то исчезает, будто в кукольном театре, голова Розали.) Что до содержания газет… нет, не припомню ни единого заголовка. Но зато объявления о розыске беглецов врезались мне в память; от таких «новостей» меня замутило. Вот каковы были эти объявления; подобные им постоянно появляются и сейчас, и потому нетрудно их воспроизвести:

«Дельфину свойственны все низменные качества негра, он лишен чести и чувства благодарности. Единственная причина его бегства – обида на заявителя, посчитавшего невозможным обращаться с ним как с равным. Мастер изготавливать повозки, сыплет поговорками, чтобы легче навязать себя обществу… Дерзкие понятия о свободе уже не единожды побуждали его стремиться в штат Огайо, где он рассчитывает невозбранно пользоваться вольностью. Со времени предыдущей поимки носит в себе порядочный заряд дроби… Джентльмены, предпринявшие розыск, могут ознакомиться с его родословной. Стоимость беглеца – 300 долларов, однако ввиду склонности к побегам заявитель готов продать его за 150 долларов».

«Зено… необуздан и упрям. Скрылся с зеленым шелковым кошельком, в котором лежало 180 долларов, преимущественно пятидолларовыми монетами, и 65 долларов серебром, преимущественно долларовыми и полудолларовыми монетами… Склонный к щегольству, носит черную шляпу, серые шерстяные панталоны, полосатый льняной жилет и черный бомбазиновый сюртук… Преступный от природы, надругался над трупом белой женщины… по всей вероятности, следует за метисом по имени Юпитер, сбежавшим из Кентукки в Теннесси и находящимся, как предполагают, на территории индейского племени криков».

«Известная беглянка, четырнадцатилетняя Мери – светлокожая девушка с большой шишкой, выпирающей из шеи… коротко стрижена, с необычной походкой. В разговоре с белыми держится вызывающе. Прислугой не была, но способна и сообразительна, не по возрасту смышлена и дерзка… Может переодеться мальчиком, волосы остригла как раз с этой целью. На щеке – два глубоких шрама от удара плетью. На шее выжжено клеймо… Имеет при себе подложные документы. Предположительно шатается по причалам Чарлстона, надеясь отплыть в чужестранный порт».

«Кожа у Лаймаса тыквенного цвета, голова напоминает сахарную голову. Судя по морщинам возле глаз, могу дать ему лет 40. Проказа, помешательство, чахотка и прочие недомогания исключены. Бежал перед прошлогодней уборкой урожая, был пойман и заклеймен инициалами заявительницы ПБ, а также буквой „О“ (Орлеан) на спине… Скрылся с бумажником заявителя, в котором хранилось 1700 долларов, из них 400 долларов наличными, остальные – в виде векселей Брэндонского банка, каковые он, несомненно, попытается обратить в наличность. Вознаграждение за его поимку составит 200 долларов: 25 долларов предлагается представившему доказательство, что беглеца утаивает белый, и 150 долларов представившему доказательство, что беглец вывезен за пределы штата любым лицом – либо белым, либо свободным».

О да, я прочла все эти газеты. И едва не заболела. Мне сделалось худо, душа заметалась в тоске. Если мир столь чудовищно несправедлив – какого еще конца ему ждать: потонет он в крови или оденется вечным льдом? Мои мысли вновь обратились к Селии, но предаться раскаянию мне помешали – кто‑то остановился совсем близко от меня.
На фоне дневного света обрисовался силуэт – не Розали, а юноши, немного моложе меня. Я наклонилась вбок, желая вглядеться в его холодные глаза – молочно‑серые, цвета лунного камня. Позади юноши высовывалась Розали, она отчаянно мотала головой, изо всех сил стараясь внушить мне, чтобы я что‑то решительно отрицала. По ее щекам текли слёзы, но лицо словно окаменело. Первое, о чем спросил меня юноша: какое у меня дело к его сестре?
Я, конечно же, сказала бы ему правду – знай я ее сама.

4
Helluo Librorum

Внешне в юноше было что‑то от готового к броску напряженно‑собранного терьера: воинственность подчеркнута угрожающим оскалом. Черная как смоль прядь падала на бледный выпуклый лоб, холодно‑серые глаза – не столь, правда, большие, как у сестры, – горели огнем. Его одежде, прилично скроенной, но ужасающей расцветки, недоставало вкуса. Хотя и дорогая на вид, она – даже на мой совершенно неискушенный в вопросах моды взгляд – безнадежно отставала от моды.
С таким беспардонным наскоком я еще не сталкивалась. Мысленно уже готовилась услышать в следующей фразе слово «дуэль». Поначалу я, вскочив, тут же вновь упала на стул – и, наверное, инстинктивно выказала приемы защиты, более свойственные слабому полу. На глазах, должно быть, выступили слезы. Задрожали руки. Но все‑таки, желая соответствовать мужскому наряду, сумела себя пересилить и выпрямиться во весь рост. Приличия, понятно, требовали обменяться рукопожатиями, назвать свои имена, но я опасалась, что натолкнусь на сжатые кулаки, а новообретенное имя начисто выскользнуло у меня из памяти. К тому же мой оппонент явно плевать хотел на приличия. Выпрямившись, я обнаружила, что ростом выше его, и это прибавило мне капельку уверенности. Он подступил ко мне вплотную, и я, резко откинувшись назад, едва не потеряла равновесие.
Все вокруг замерли в ожидании, с вилками в руках, забыв о завтраке. Слышалось только неровное, со слабым присвистом дыхание Розали.
По знаку брата она опустилась на стул. Но, не успокоившись, продолжала мотать головой. Что же такое она желала мне сказать?
Вопрос повторили: какое у меня дело к сестре явившегося джентльмена?
Вряд ли повторю, что  тогда ответила – в растерянности наговорила невесть что. Но оправдываться начала по‑французски.
Помнится, юноша, изменившись в лице, тотчас от меня отшатнулся и, сменив презрительную усмешку на приветливую улыбку, со словами «Asseyez‑vous, monsieur» уселся рядом с сестрой. Сказать, что в ответ на эту утонченно вежливую просьбу я опустилась на свой стул, значило бы погрешить против истины. «Рухнула» – вот более подходящее слово. А еще вернее – «плюхнулась». Да, именно плюхнулась – и по счастливой случайности не села мимо, а умудрилась занять прежнее место напротив брата с сестрой, теперь совершенно успокоившихся.
Юноша заказал две кружки персиковой настойки с медом. Розали, прижавшись к брату с облегчением, мало уступавшим моему, продела руку через его согнутый локоть и со вздохом положила голову на его широкое сильное плечо. Эта поза больше подходила супруге или ребенку. Вероятно, так счел и трактирщик: принеся нам напиток, он кивком показал Розали на дверь. Ее брат – Эдди, как она его назвала, упрашивая остаться, – велел ей выйти. Она послушно вернулась на свой насест – и уже оттуда пристально наблюдала за всем происходящим.
Эдди залпом осушил свою кружку – сосредоточенно, прямо‑таки залихватски. Почувствовав, что рискую мирной передышкой, если не отвечу ударом на удар, я тоже одним махом проглотила приторно‑сладкую, перебродившую жидкость.
Взглянув на сестру, а потом вновь обернувшись ко мне, юноша в третий раз задал мне свой вопрос.
– Elle est… – ответила я, понимая, что именно своим мелодичным французским укротила свирепого зверя. – Elle est remarkable, votre soeur. Mais, monsieur, je vous assure…
Юноша рассмеялся:
– Mon ami, не льстите мне попусту. У тыквы больше углов, чем у нашей дорогуши Розали, и все‑таки тыква поумнее ее. А замечательна она, как вы говорите, только одним – тем, что ничем не замечательна.
Заключив этим выводом разговор о сестре, он принялся оживленно расспрашивать меня по‑французски, откуда я родом.
Привыкнув к вавилонскому смешению языков в Марселе и едва не оглохнув от разноязычного говора на Рокеттской пристани, я слушала его вполуха. Зато, обрадованная возможностью пользоваться родным языком, рассказала моему нежданному другу всю свою историю. Скупясь на подробности, да и те по большей части были выдуманы. (Точнее, лживы.) В надежде его запутать, я выразила восхищение его французским и спросила, где он его выучил.
Совсем недавно, пояснил юноша, он вступил в школу древних и современных языков в Шарлоттсвилле, подразумевая под ней Виргинский университет, – «надел старого Тома», как он выразился. Французский был для него вторым языком после итальянского, это он подтвердил цитатой из Торквато Тассо. Далее он привел доказательства того, что владеет древнегреческим и латынью. Потом извлек из карманов льняной куртки два томика, аккуратно кем‑то или им самим переплетенные в холстину. «Письма» Цицерона и Мильтон.
Юноша надолго замолчал. И вдруг взволнованно начал перелистывать томик Мильтона.
– Monsieur, – произнес он, окинув меня оценивающим взглядом, – вы, я вижу, helluolibrorum. Я не ошибся? Вы перерываете груды томов в каждой книжной лавке, правда? – Он показал на ворох раскиданных мной газет. – Уверен, что это так. Я это вижу по вашим глазам.
Я не ответила. Да ответа и не требовалось. Отыскав в томике Мильтона нужную страницу, юноша потребовал принести еще порцию чудовищного напитка. Перегнувшись ко мне через стол – будто закадычный приятель, – он сообщил:
– Мильтон дал маху. Да‑да! Écoutez!

Пусть твои приносят волны
Изобильный дар и полный –
Бросят на откос крутой
Берилл и слиток золотой.

Прочитав эти строки, юноша удовлетворенно откинулся на спинку стула, словно истина предстала во всей очевидности. Трактирщик вновь наполнил наши кружки; юноша немедля опустошил свою и шумно перевел дыхание, когда дурманящая смесь побежала у него по жилам.
– Видите ли, – пустился он в торопливые разъяснения, – мощное воздействие, порождаемое повтором в стихе тех или иных гласных, недостаточно осознают и слишком часто им пренебрегают – даже те версификаторы, которые широко используют прием, именуемый аллитерацией. Скажем, вот эти строки Мильтона – из «Комоса», конечно же, – глубоко мелодичны. Вы не находите? – Не дождавшись ответа, он, к счастью, заговорил снова, поскольку крыть мне было нечем. – Так вот, меня крайне удивляет, что Мильтон, словно забыв о могучем раскатистом звучании многократного «О», вставил в последнюю строку слово «берилл».
Помолчав, Эдди с нажимом снова произнес: «берилл», – словно внося этим окончательную ясность.
Я с притворной жадностью ухватилась за свою кружку и едва не поперхнулась тошнотворно‑сладким напитком, когда мой собеседник с силой хватил кулаком по столу и гаркнул:
– Оникс! Оникс – вот что он должен был вставить, а никак не берилл!
Что мне оставалось? Только согласиться.
Слушая пылкую рацею об искусстве поэзии, которая сопровождалась размеренными ударами кулака по столешнице, я заметила, что через край моей подпрыгивавшей кружки часть жидкости выплеснулась на газеты: замочила страницы «Ричмондского коммерческого обозревателя», попала на отчеты конгресса и запятнала строки поэмы Мура «Лалла Рук» настолько, что их уже нельзя было разобрать. Видя, что я не на шутку всполошилась, Эдди пренебрежительно махнул рукой в знак полного неприятия журналистской продукции.
– Торгуют болтовней, и ничего больше.
– Что ж, – возразила я, – хотя речью я еще как следует и не овладел, но и болтовня мне когда‑нибудь может понадобиться, так что позвольте, я это приберегу.
Эдди помог мне навести на столе порядок, и я придавила газеты локтем.
Убедившись, что по поводу убожества мильтоновской аллитерации мне сказать нечего, мой приятель, по всегдашнему обычаю американцев, перескочил на политику, но если большинство американцев обсуждают исключительно собственную политику, ввязываясь в жаркие о ней споры, Эдди затронул политику Франции. Нет, хуже того – кровавые события недавних лет, нашу революцию.
– Не думаете ли вы, – вопросил он, ничуть не заботясь о том, что именно я думаю, – что богиня Лаверна, будучи, как вам известно, головой, лишенной тела, не могла бы поступить лучше, как только подружиться с la jeune France, которой иначе в ближайшие годы предстоит оставаться телом без головы?
Надолго залившись хохотом, похожим на лошадиное ржание, Эдди явно перепугал хозяина за стойкой. Не замечая этого, острослов вынул из‑за уха огрызок карандаша и записал эту мысль на полях своего Мильтона, дабы она не пропала попусту.
Моя рука потянулась за питьем. Отчаянный, безнадежный порыв. Не успела я отхлебнуть глоток, как мой собеседник разразился новым потоком суждений обо всем, что касалось Франции, – о Наполеоне, Луи Филиппе, Руссо и прочем. Он потребовал еще выпивки, но ему отказали. Наш хозяин, не проронивший ни слова, молча высился за стойкой с клочком бумаги в руке. Я тотчас догадалась, что это счет – и довольно давний. Видимо, сообразил это и мой компаньон, поскольку заговорил о долгах.
Он долго распространялся о своих университетских днях, прибегая к временным формам passé simple. Рассказал о профессоре, который посреди улицы отхлестал супругу кнутом. Поведал о студенческих дуэлях. О том, как однажды был приглашен в Монтичелло на воскресный обед, незадолго до смерти Джефферсона.
– А в конце семестра, – продолжал он, – я держал длиннейший экзамен, который принимал не один, а двое из наших избранных. Два часа меня пытал Монро – он теперь ректор, после кончины Джефферсона. А Медисон заставил меня просидеть целых три часа! Но оба оценили меня, разумеется, высшим баллом.
– Разумеется, – поддакнула я.
– Mais hélas! Я не сумел заплатить полторы сотни долларов, имея только сто десять. И, – тут он потер глаза кулаком, – влез в долги, а теперь увяз в них с головой. Задолжал не одному потомку Авраама в Шарлоттсвилле. Проиграл в «мушку» сокурсникам за один присест двести сорок долларов. Жулики – вот они кто! – Он обратил ко мне умоляющий взгляд. – Я взял карты в руки только ради того, чтобы погасить долг и остаться в университете, je vous assure!
Я ответила, что ему нет нужды в чем‑либо меня уверять. Однако он не умолкал, и порой я гадала, замечает ли он вообще мое присутствие, настолько неумеренным был его гнев. Розали за дверью выказывала беспокойство, слыша неистовые возгласы брата и видя его бешеную жестикуляцию.
Наконец юноша выдохся и заключил свой монолог словами:
– И вот я растоптан и предоставлен обучать себя сам. Пал жертвой коммерции. В исправительном доме, надеюсь, вы меня навестите? Называется он «Эллис и Аллан», расположен на углу Главной и Тринадцатой улицы. – Он встал. – Новоприбывшему джентльмену наверняка требуется и желается многого. – Наклонившись ко мне, он добавил: – Готов украсть для вас все, что смогу.
Я объяснила, что для исполнения любых желаний и удовлетворения всех потребностей денег у меня достаточно. (Так ли это – откуда мне было знать?)
– Суть, mon ami, не в этом.
Он спросил, долго ли я намерена оставаться в Ричмонде. Мои планы его явно мало интересовали, но я ответила, что да, предполагаю на какое‑то время в городе задержаться. На это сообщение он пробурчал что‑то неодобрительное.
Что на меня так подействовало – то ли крайняя экстравагантность нашей встречи, то ли опустошенные кружки персиковой настойки, – не важно, но голова моя кружилась, а в глазах плавали искры, и тут, как бы прощаясь, он снова спросил, какое у меня дело к его сестре. Спросил так, мимоходом – похоже, ему было уже все равно.
– Ваша сестра любезно проводила меня до этой таверны. И, если вы позволите, Розали, надеюсь, поможет мне найти миссис Мэннинг.
Равнодушно кивнув, юноша изготовился шагнуть к выходу.
О, как я сокрушаюсь о словах, которые у меня вырвались напоследок, когда все уже вроде бы было улажено:
– Есть некая… Мама Венера – так, кажется? У нее, говорит Розали…
Тут Эдди – не этого ли опасалась Розали? – опять бухнул кулаком об стол и рявкнул:
– Мама Венера, да? Понятно.
Он ринулся к распахнутой двери. И вот они столкнулись вплотную, брат и сестра. Он кипел от ярости; она, к моему удивлению, не двинулась с места. Только замотала головой – нет, нет, нет! – с такой скоростью, что ее длинные косички превратились в карусель.
Хозяин воспользовался этим столкновением, чтобы всучить юноше счет. Выхватив его, Эдди сунул его в карман и удалился. К великому моему облегчению.

Розали сидела на красном бочонке. Погрустнев, молчала – и вдруг расплылась в улыбке.
Когда она спрыгнула на тротуар, я поняла, что должна следовать за ней.
Без лишних слов я покинула заведение Баулера и зашагала рядом с Розали, стараясь не отставать. Но почти напрасно: она неслась вперед так стремительно, что скоро я оказалась далеко позади. Пришлось попросту не терять ее из виду в надежде, что она приведет меня к миссис Мэннинг, где я окончательно разделаюсь и с братом, и с сестрой. Устроюсь – и направлюсь на рынок, к Селии.
Однако Розали вела меня не к миссис Мэннинг.
Что до Селии, то…

5
Дом на Шоклоу‑Хилл

Ночной ливень с ураганом по‑настоящему прополоскал весь город. Торопясь вслед за Розали, которая нарочно шла размашистым шагом, я едва успевала обходить лужи, скопившиеся в выбоинах тротуара. На небе не было ни облачка, и под лучами полуденного солнца блестевшие остатки дождя быстро исчезали со всех поверхностей – с серебрившихся булыжников, со сверкающих витрин магазинов. Изящная женщина в платье тыквенного цвета, поддерживаемая лакеем, ступила из экипажа на землю и, к моему немалому удивлению, с треском раскрыла зонтик с оборками. Солнце сияло вовсю, и безоблачное небо не грозило непогодой, как это было целый день накануне. Я не сразу, но поняла, что зонтик служит даме защитой от солнца. Потом, когда я выучу слово parasol, мне вспомнится эта женщина и этот самый день – начало превратностей моей фортуны в Америке.
Мы дошли до центра города. Вблизи рынка улицы стали более многолюдными: мимо проносились экипажи, женщины несли корзины, мальчишки предавались субботним играм. Я быстро наловчилась остерегаться свиней; они всюду – не с самым благодушным видом – бродили целыми табунами, роясь в кучах отбросов, нагроможденных посреди улиц им на досмотр.
На самом рынке можно было убедиться и в другом, более привычном употреблении хрюшек – превращенных в окорока. Там и сям над прилавками с железных крючьев свисали свиные туши. На деревянных подносах, скользких от свернувшейся крови, лежали свиные головы, осаждаемые роями мух. Торговали бараниной, телятиной, а также откормленной домашней птицей: готовая к столу продавалась за двенадцать центов, живая – дешевле. Подобного изобилия я еще не видывала. В юности мой скудный рацион сводился к тому немногому, что могли вырастить или собрать монахини, – зелень с сероватым отливом или плоды с прозеленью; изредка нам подавали мясо, годное только для тушения, или малоаппетитную на вид рыбу. Здесь же рыбацкий улов, разложенный на льду или на опилках – с плавниками, в раковинах и скорлупе, – переливался всеми цветами радуги. Его продавали фунтами, бушелями и корзинами.
Но привлекательней мясных и рыбных рядов мне казались другие, где высились целые груды овощей и фруктов. Особенно меня поразили поздние арбузы. Более знакомыми выглядели яблоки – золотистые, зеленые, красные всех оттенков, клубника (одна англичанка при мне ее забраковала как «cлишком мелкую»), груши, вишня, смородина. Предлагались бобы – различной формы. И, конечно же, кукуруза во всех видах: початками, дробленая, соленая и размолотая в муку.
За подводой мельника – шагах в шестидесяти – находилась тюрьма.
Соломенную крышу, почерневшую от времени, усеивали пятна былых дождей и залежалого снега. Поблизости (накануне я его не заметила) в землю был врыт столб для порки, с поперечной перекладины которого свисала окровавленная плеть из воловьей кожи. Онемев, я не могла отвести глаз от этого варварского орудия, незамысловатость которого слишком явно выдавала его жуткое предназначение.
Розали ткнула меня локтем в ребра, и я проследила за ее взглядом… Селия! Ее вели не из загона, а туда, внутрь. На ней был надет прежний ошейник, зубцы которого выглядели еще омерзительней, чем раньше. Сопровождающий ее человек в униформе не прицепил к нему никакого поводка, избавив тем самым Селию от крайнего унижения. С теми же наручниками и в тех же кандалах она двигалась с несвойственной ей неловкостью.
Я взбодрилась при мысли, что, быть может, она провела ночь не под замком – одежда на ней была другая. Но тут же сердце у меня упало: стало ясно, что ей предстоит провести в заключении – на виду у публики – и второй день.
Могла я подойти ближе? Могла (хотя дубовая дверь захлопнулась, и замок шумно лязгнул), если бы не настойчивый призыв Розали:
– Идем! Идем скорее!
Она, Розали, тащила меня за руку, и мне приходилось чуть ли не бежать. Для нее, похоже, такая скорость труда не представляла, а я, запыхавшись, еле хватала ртом воздух. Проковыляв с четверть часа, я взмолилась о передышке. От рынка, расположенного в лощине Шоклоу, мы взобрались на вершину – по‑видимому, Корт‑Хилл – или же прямо на Шоклоу‑Хилл, откуда по левую сторону открывался вид на реку.
Невдалеке от нас часы на башне прозвонили два раза. Я часто и глубоко дышала всей грудью, не обращая внимания на мелкие частицы угольной пыли, наносимой с западных рудников. Потом обратилась к Розали, стоявшей рядом:
– К чему такая гонка? Меблированные комнаты – это ведь не почтовая карета, которая вот‑вот должна отправиться.
Не успела я договорить, как Розали с легкостью акробатки вновь скачками рванулась вперед. Я последовала за ней, твердо решив избавиться от своей проводницы еще до того, как часы пробьют три.
Мы приближались к капитолию. На Корт‑роуд было пусто, лишь изредка проезжала какая‑нибудь подвода. Нас окружали самые лучшие дома на Шоклоу‑Хилл. Я с торжеством подумала, что капитан «Ceremaju» не случайно направил меня в столь фешенебельный район – значит, посчитал меня настоящим джентльменом. Но я, конечно же, не очень возражала бы найти заведение миссис Мэннинг и в менее шикарном месте.
Вокруг домов на Шоклоу‑Хилл шла обычная жизнь их обитателей. На зеленых лужайках дети катали обруч, их черные няньки наблюдали за ними из глубины тенистых галерей. Пожилая белая женщина раскачивалась на боковой веранде в кресле‑качалке, слушая с закрытыми глазами дребезжанье фортепиано, на котором играли в гостиной. Мальчишки пугали дроздов, сидя на нижних ветках могучего дуба. Какой‑то сорванец выхаживал в коротких штанишках, с которых еще капала вода – очевидно, после купания в местном речном заливчике. Другой прихрамывал на ногу, перевязанную шарфом. У летней кухни, из открытой двери которой тянуло жаром, двое чернокожих играли в «дротики», кидая ржавые карманные ножи в начерченный на земле круг.
Розали остановилась у забора, за которым стеной высились заросли бирючины. Необрезанные ветвистые усики дерева каркас пробивались через ограду. Я уже собиралась спросить, не добрались ли мы наконец до владений Мэннингов, но Розали, ухватив меня за руку, протащила меня в узкую щель между штакетинами. Тут я твердо решила, что по горло сыта этой девчонкой, и вознамерилась ей об этом сказать.
Но по ту сторону ограждения глазам моим открылось престранное зрелище.
Весь квартал, с редкими клочками зелени, занимали разные постройки. А в дальнем углу двора стоял трехэтажный дом прямоугольной формы в федералистском стиле, задним фасадом обращенный к реке. Ровный передний фасад сочетал дерево и штукатурку, на нижнем этаже окна были высокими, на втором и третьем – пониже, на галерею не выходило ни одного.
На пути к дому, куда я шла вслед за Розали, на меня вдруг налетела стайка беспорядочно суетившихся, черных как смоль кур. Среди них был и старый петух с налитым кровью гребнем и угрожающе растопыренными когтями. Одна из куриц принялась клевать мягкую кожу моих сапожек, другие ее товарки неуклюже вспархивали вокруг, и кто‑то из них долбанул меня в бедро. Розали с хихиканьем бросилась мне на выручку, взмахами рук распугивая пернатых. Ее пантомима имела успех – куры разбежались в разные стороны. А я постаралась больше от нее не отставать.
Мы шли по усыпанной гравием дорожке, обсаженной фруктовыми деревьями с голыми ветвями. Между обнаженными корнями виднелись неровные сухие ямки. Вокруг высились деревья, могучие кроны которых были губительны для растений на грядках, огражденных самшитом. Деревья еще сохраняли летний наряд, хотя кое‑где в нем уже проступали пятна осени. Листья былых сезонов, разнесенные ветром по углам двора, кучами скапливались у встреченных преград – у забора, у живой изгороди, у кирпичного фундамента построек…
Возле главного здания приютился нужник с тремя дверьми, за ним – на приличном расстоянии – по‑видимому, летняя кухня. Печь в ней явно не топилась. Вообще – в отличие от обычного пансионата, отметила я, – нигде не было видно никаких признаков жизни, если только не брать в расчет птичий патруль.
Теперь, когда мы подошли поближе, обнаружилось, что дом нуждается в ремонте и покраске. Оконные стекла потрескались, некоторые из них были заклеены бумагой. Кирпичи крыльца по углам вывалились, деревянные перила напоминали сброшенную шкуру змеи. При постукивании о них пальцем слышалось звонкое «плонк», и сразу делалось ясно, что их сердцевина, выеденная гнилью, пуста.
Если это лучший пансион в Ричмонде, подумала я, подавляя внутреннее раздражение, что ж, тогда мне придется…
Но мы уже вошли внутрь. Судя по воздуху – тяжелому, застоявшемуся, пропитанному запахом гниющих фруктов, – помещение было нежилым. Или так мне показалось.
– Это ведь не дом миссис Мэннинг? – спросила я у Розали, постучав пальцем по ее костлявому плечу, но она даже не оглянулась.
Вместо этого ее плечи – невольно подумалось, что из своей хлопчатобумажной блузки она забыла вынуть вешалку, – заколыхались от еле сдерживаемого смеха.
Не успела я спросить, вернее, потребовать от девчонки объяснений, как она уже протащила меня через обшитый темными панелями холл, со стенами без всяких украшений, в просторный зал, где на мраморном полу с серыми прожилками мои шаги отдавались эхом. Винтовая лестница искуснейшей работы с бессчетными ступенями, казалось, парила в воздухе. Солнце, проникая внутрь через фрамугу над дверью, запертую на стальной засов, дробилось на капли в хрустальных слезах громадной люстры. В столбе солнечного света медленно плавало множество пылинок.
Тишина, полная тишина вокруг. Гнетущая тишина.
Я проследовала за моим гидом в помпезную столовую со стенами васильково‑голубого оттенка, украшенными картинками на темы греческой мифологии. Во всю длину столовой тянулся стол из темного осокоря, по сторонам которого стояло восемнадцать стульев, обитых шелком цвета сапфирина. Узкая ковровая дорожка из черного крепа нарушала изысканность обстановки и приглушала блеск, льющийся из серебряных канделябров в центре комнаты. Розали, все еще хихикая, потянула за шнур для вызова слуг, но на призывный перезвон никто, разумеется, не явился.
Мне не терпелось расспросить Розали, да, но меня не могли не заинтриговать эти помещения – de luxe и вместе с тем до странности запущенные. В гостиной – или же это был музыкальный салон? – Розали наконец соблаговолила произнести:
– Это все ее родственница натворила, раз жена умерла, умерла, умерла!
Бросив на мисс Макензи испепеляющий взгляд, я дала ей понять, что терпение мое исчерпано и для нее будет лучше, если она выразится яснее.
Розали придвинулась ко мне вплотную (слишком близко, подумалось мне). Заговорила так, будто доверяла мне большую тайну. По ее словам, гостиная, когда она впервые ее увидела, была обита великолепным оранжево‑розовым дамастом – драпировки были того же цвета; мебель утонченной работы была из темного дерева.
– А потом явилась эта жуткая тетка и все переделала в угоду вдовцу. – Я решила, что она имеет в виду кресла из красного дерева с прямыми спинками, подушечки на которых, набитые конским волосом, были обтянуты простой полушерстяной тканью каштанового оттенка. – А ребенком я бренчала на пианино, которое стояло вон там, – она показала на стену, где виднелось выцветшее пятно, – и вон на той штуке тоже играла. – Эти слова относились к арфе, укутанной в черную ткань и безмолвной, как канарейка в клетке, на которую на ночь набросили платок. – Конечно, госпожи тогда на свете уже не было, но та, другая – ее сестра, – в город еще не явилась и не устроила здесь это убожество!
– Выходит, ни та дама, ни другая – живы они или нет – не миссис Мэннинг?
– Что? Кто?.. О нет, нет, нет. Живой госпожи я не знаю, она больше сюда не приходит. А умерла миссис Ван Эйн, дурья башка. – Тут Розали повела глазами в сторону камина, задрапированного черным крепом так же, как и висевший над ним овальный портрет женщины в годах с тонкими чертами лица.
– Ну да, конечно, – отозвалась я. – Кто же, если не дурья башка?
Резко развернувшись, я уже вознамерилась покинуть дом и Розали, но ее слова меня остановили:
– Это дом старого Джейкоба Ван Эйна, но он сюда тоже не приходит. С тех пор как…
– С каких пор?
Но Розали меня не слушала, а продолжала бубнить о Ван Эйне. Кое‑что связное из ее болтовни мне удалось извлечь.
Я находилась в доме голландца, который унаследовал состояние, накопленное поколениями торговцев и плантаторов – его предшественниками в Новом Свете. Этот Ван Эйн потерял жену и после ее смерти удалился в крохотную хижину на берегах Чесапика, где жил в полной изоляции от общества. А теперь и его свояченица, склонная к переустройству жилья, здесь не появляется, поскольку, заявила Розали, считает, что в доме водятся привидения. Однако согласно условию старого Ван Эйна, продаже дом не подлежит. Более того, по его указанию на содержание дома должны выделяться средства до тех пор, пока жив его последний обитатель.
– И кто же он, скажи‑ка мне скорее?
Задав вопрос, я услышала отдаленный перезвон карильона, отбившего три часа. Это напомнило мне о том, что я все еще лишена своего несессера и все еще не избавилась от Розали. Хуже – торчу в полутемной и опасной гостиной дома, предположительно населенного привидениями. И потому, поскольку Розали пропустила мимо ушей мой прямой вопрос: в чьи владения мы вторглись? – я решила любезно преподнести ей все, что узнала недавно о призраках. С улыбкой вообразила, как у нее задрожат руки, запрыгают бескровные губы, а выкаченные глаза окончательно вылезут из орбит, когда я пущусь в свои рассказы… Но нет.
Вместо того меня потянуло вслед за девчонкой к узкой дверце, замаскированной деревянной панелью и обоями, которая таилась в тени огромного завитка лестницы. Розали толчком открыла дверцу, петли которой со скрипом пропели тягучую мелодию.
Тьма. Я с минуту поколебалась, а потом шагнула куда‑то вниз вслед за Розали, не выказавшей ни малейших признаков страха.
В подвал вело десять ступенек; каждый скрип и шорох, сопровождавшие наш спуск, прочно засели у меня в памяти. У основания лестницы горел фонарь. Розали взяла его в руки. Стены подвала были побелены, и в мерцании фонаря казалось, будто они светятся изнутри. Потолочные балки нависали низко над головой, и, прокрадываясь за Розали, я то и дело нагибалась.
Окна в стенах подвала были прорублены высоко, и на каждом до самого подоконника свисала темная штора, сквозь которую слабо просачивался дневной свет. Мы переходили из комнаты в комнату, по стылым и душным клеткам. Кое‑где стояла неказистая мебель, пустые кровати и тому подобное.
Я задела плечом неровную стену, послышались скрежет и лязг, и я боязливо отпрянула: моему живому воображению почудился звон цепей. Розали, обернувшись, направила свет фонаря на сотни лежавших на боку винных бутылок. Это был настоящий винный погреб.
Мрака и сырости слегка поубавилось от близости очага. Мы направились в ту сторону. Потрескивание огня я услышала еще до того, как увидела отбрасываемые им золотистые тени.
В освещенной очагом комнате передо мной лежал мой несессер. Лежал подобно выпотрошенной рыбе – он был раскрыт, а его содержимое раскидано вокруг. Вещи не разграбили, но тщательно перебрали.
Я резко крутнулась на каблуках к Розали, которую теперешнее состояние моего сундука явно не удивляло. Не она ли сама произвела обыск? Я непременно задала бы ей этот вопрос, если бы она не застыла на месте как вкопанная, уставившись в темный угол. Туда. Туда, где тени выглядели по‑особому – невесомей и темнее.
В мигающем свете фонаря я вгляделась в то, что там было. Вернее – в нее. Там, в углу. Когда она заговорила, выдохнутый вместе с приветствием воздух заставил темную вуаль всколыхнуться.

6
Мать Венера

Судя по тембру и тону этого надорванного голоса, принадлежал он женщине – и, похоже, немолодой. Говорила она до странности скованно, словно рот у нее не мог достаточно раскрываться, – так хромому не позволяет прыгнуть больная нога.
Пока я растерянно стояла посреди затемненного сырого подвала, где воздух пропитался запахом гнили, эта особа в черном облачении поднялась мне навстречу. Кое‑что прояснилось. При всей дородности ростом особа не отличалась и была гораздо ниже не только меня, но и Розали, а ее шаркающая походка, когда она, сгорбившись, направилась к огню, недвусмысленно свидетельствовала о преклонном возрасте. Возле очага ее вуаль – подобие мантильи – скользнула с головы, неотличимая по цвету от черного шелкового одеяния, напоминавшего темный саван.
Когда она наклонилась пошевелить угли, за многослойными кружевами вуали я разглядела смутные очертания самого неотчетливого профиля. Из бочонка возле очага она взяла в горсть что‑то непонятное, но по сухому погромыхиванию я предположила, что это мелкие камушки или, чему трудно поверить, игральные кости. Их она опустила в плошку, изготовленную из средней величины черепахового панциря и покрытую слоем меди, с длинной ручкой из кованого железа, которая была обернута темной или потемневшей от нагрева тканью.
Да, это были кости, но крошечные – птичьи или же от человеческой кисти. Армомантия, догадалась я. По трещинкам в нагретом панцире и костях она прочитает будущее. Сам способ гадания был мне тогда незнаком, но об искусстве предсказания я кое‑что знала.
Подержав над огнем птичьи лопатки (они для данной цели предпочтительней), старуха обратилась к Розали:
– А ну, девочка, отодвинь‑ка занавеску.
Розали, потянув за шнур, высоко подняла темную штору. Стало светлее, и я снова увидела разбросанное на полу содержимое моего несессера.
Тут валялись и высушенные травы, с таким старанием мной собранные, стебли которых я перевязала черными ленточками: чемерица, белладонна, вербена, зубчики чеснока, отвердевшие и приобретшие горечь, тимьян и другие, добытые без лишних усилий. Прочие колдовские атрибуты достались мне не так просто: свиной жир, яйца малиновки (проколотые булавкой и высосанные), кошачья моча. Однако я вычитала в книгах, насколько они необходимы. Здесь же, на утоптанном земляном полу, были беспорядочно раскиданы мои пузырьки и тигели, сетки и фильтры, ступка и эбеновый пестик, найденные мной в Монтелимаре. С их помощью я изготовила ту чудовищную глазную мазь (моя первая и плачевная попытка ворожбы). Да, сон мне удалось вызвать – но лишенный всякого смысла; хуже – мазь мучительно жгла глаза, ослепляла.
Старуха подвесила плошку с медным дном над языками пламени и снова зашаркала к себе в темный угол.
– Геркулина, познакомься с Мамой Венерой, – проговорила Розали.
– Откуда ты знаешь мое имя?
– Увидела, – ответила мне не Розали, а старуха. – Увидела на костях, угу. – Медленно, еле‑еле, она приблизилась ко мне, протянула руку. – Мать Венера – мое полное имя. Моя Роза и еще много кто зовут меня Мамой Венерой. Или похуже, как когда.
Пепельная кожа ее руки на ощупь казалась безжизненней траурного крепа в гостиной, но сама рука была плотной и тяжелой, как пропитавшийся водой обломок дерева. Пальцы были короткими, слишком короткими… Я инстинктивно отдернула руку, разглядев, что эти темные пальцы (кроме больших), соединенные кожистой перепонкой, обрублены на кончиках. Ногти отсутствовали начисто. Вместо них бугорками выступали коричневатые кости.
Отпрянув от Мамы Венеры, я готова была удариться в бегство, если бы и Розали выказала такое же намерение. Но вместо того я от нее услышала:
– Мама Венера видела тебя еще во Франции, когда ты сюда собралась!
– Во сне, вы хотите сказать? – осведомилась я у старухи, которая с такой медлительностью заняла свое прежнее место в углу, что мне невольно подумалось: уж не изуродованы ли у нее схожим образом и пальцы на ногах?
Обе – и старуха, и девочка – промолчали, и я осторожно задала вопрос, ответ на который знала (или же мне так казалось):
– Вы… вы – ведьма?
Розали истерически расхохоталась:
– Ведьма? Что за чушь! Мама, вы слышите? Она спрашивает – ведьма вы или нет?
– Девочка, – воздев руку, Мама Венера указала изувеченным пальцем за наши спины, – а ну пойди‑ка покорми кур, слышишь? Сделай милость. – А я что, должна остаться с ней наедине? Внезапно мне расхотелось сплавить Розали куда подальше. – Зайдешь попозже, Розали. Нам… с ней, с твоей новой подругой, нужно немного побыть вместе, угу.
«С ней». Старуха произнесла это многозначительно, выдержав паузу.
Розали безропотно повиновалась и, не задавая вопросов, улизнула. Вприпрыжку, если точнее, – и, покидая дом, снова дернула за шнур для вызова слуг. В подвале, высоко в углу, затянутом паутиной, задрожал серебряный провод. На его конце – прямо над головой Мамы Венеры – задребезжал ржавый медный колокольчик.
– Что поделаешь с этой девчонкой, – вздохнула старуха, и ее вуаль всколыхнулась. – Живет в придуманном мире.
Она жестом указала мне на табуретку у очага. Я проследила взглядом, как она повернула закутанное лицо в сторону моих раскиданных на полу вещей.
– Сожалею, – проговорила старуха. – Полюбопытствовала.
Невесело окинув глазами свой скарб, я снова спросила:
– Так вы ведьма?
Молчание.
– Ведьма, да?
– Да, ведьма.
Странно слышать это слово, произнесенное вслух.
Кости в плошке (снизу ее лизали языки огня) начали потрескивать и подпрыгивать со стуком.
– Ведьма? Хм‑м. Пожалуй, что так. Одно про себя знаю доподлинно – умею ворожить.
– Ворожить? Заклинать духов и все такое прочее?
– Нет. Могу видеть. Могу читать вон по тем куриным косточкам и видеть.
Она кивнула в сторону бочонка, стоявшего близ очага, и велела мне приподнять крышку. Отказаться я не посмела. Внутри кишмя кишели бойкие жуки с блестящими черными и желтовато‑зелеными спинками, которые обгладывали куриные кости дочиста. Я поспешно опустила крышку. Раздался смех – но смеялась не я.
– Вам предстают видения? – спросила я, оправившись.
– Детка, я говорю попросту – могу видеть. Не покупай слова за ту монету, что у тебя в руках… А ну‑ка принеси их сюда.
Она сложила изуродованные руки горсточкой. Видимо, мне следовало бросить раскаленные кости туда. Я заколебалась.
– Давай их сюда. Вреда не будет.
Я сняла плошку с крючка и высыпала горячие кости в руки Мамы Венеры.
Она, даже не вздрогнув, невозмутимо перекинула кости с ладони на ладонь, встряхнула их и принялась что‑то бормотать, раскачиваясь из стороны в сторону. Кости, подпрыгивая, растрескивались, и брызгавший из них костный мозг растекался по ее рубцеватым ладоням.
– Да, да, – утвердительно кивала Мама Венера. – Да, боже всесильный, да! – И опять: – Я видела, ты придешь. Видела. Слышала, как белая раскрасавица называла твое имя. Мол, прибудешь по морю. Видела тебя и тех двух, других. Толком тебя разглядела – сказать моей Ро, кого надо искать на пристани. Кого найти и привести ко мне… Как ни рядись – меня не обведешь.
– Но ведь меня направили к миссис Мэннинг, разве не так?
– Так‑то оно так, да только нам повезло тебя перехватить. Не нужно тебе туда сейчас, где этот человек лежит при смерти и стонет.
– Мистер Хант? – (Я, конечно же, еще не знала его настоящего имени.)
Мама Венера не то вздохнула, не то презрительно фыркнула:
– Может, он и Хант – раз от него девочкам‑негритоскам хана, да только не так его зовут. Бедлоу. Толливер Бедлоу. И он умирает, да, умирает. – Тут она хрипло расхохоталась. – Но, может, вернее сказать, его медленно убивают, угу.
– Кто – Мелоди? Его…
– Громче, детка, громче: его рабыня. Селия – вот ее имя. Он зовет ее Мелоди себе в угоду.
– И потому ее держат на рынке под замком?
– Нет. Ее там держат, когда светло, не сбежала чтобы. А на ночь запирают с Бедлоу. Он, дескать, не уснет, если она не будет лежать у него в ногах, будто старая сука.
– И никто не знает, что она…
– Она знает. И я знаю. А теперь и ты. Слушай: она с ним не один месяц и, что ни вечер, готовила ему любимое угощение – печеное яблоко. – Мне вспомнился бочонок у ног Селии. – Да только не знал он, что по ночам, пока он спит, она соскребала с оборотной стороны зеркала ртуть. А на следующий день, когда подходило время десерта и он просил сладкое, она впрыскивала ртуть в вырезанную сердцевину яблока и пекла его на медленном огне, а потом подавала и смотрела, как он его ест по четвертушке. Смотрела, не отрывая глаз, – и сердце у нее пело от радости, угу.
– Она его отравила?
Прямого ответа я не дождалась.
– Говорят, он теперь языком не ворочает – так у него голова болит. И желудок ничего не принимает, кроме сладких яблочек и теплого молока, да кусочка лепешки. Мокрый как мышь, лихорадка его бьет и колотит. Кончики средних пальцев холоднее льда. – Мама Венера снова расхохоталась. – И никому невдомек, что с ним такое. Кроме Селии, Мамы Венеры… и тебя.
– Он… умрет?
– Умрет, коли старая Элоиз Мэннинг не бросит его лечить. Чем она его день‑деньской пичкает? Каломелью. А разве это не то же самое, что ртуть? Ртуть его и убивает! Хочет подбавить в смесь опия – а опий и вовсе лишает разума.
– Селия ваша родственница?
– По крови нет, но… да‑да, родня.
Мама Венера вновь начала раскачиваться, захваченная тем, что «видит».
Опять кивки:
– О да, да, верно, да. Ла‑ла, я знала, ты это сделаешь, знала – будь ты хоть ведьма, хоть курица, хоть кто. Знала, что сделаешь, угу.
– Знали, что именно сделаю?
– Знала, что поможешь.
– В чем помогу?
– Спасти ее, вот в чем.
Мама Венера замолкла. Ее покатые плечи поникли, изувеченные руки упали на колени.
– Кого? Кого я должна спасти?
Когда Провидица затянула песню, я поняла, что ответа не получу. Наконец услышала:
– Иди, детка, и возвращайся, когда кур запирают. – С этими словами она швырнула кости в золу очага. – Наша история сгодится для твоей книги. – Медленно, слишком медленно она выпрямила ногу и указала носком домашней туфли на лежавшую поблизости мою «Книгу теней».
– История?
– Вот‑вот. История.
Мама Венера клятвенно пообещала мне рассказать, как вышло, что она опекает Селию и «двух этих деток победных». Я, разумеется, принялась мысленно гадать, какие такие их победы она имеет в виду. На самом же деле она назвала фамилию брата и сестры. Бедных По. Розали и Эдгара.

7
Оптовый торговец

Я ушла от Мамы Венеры с намерением вернуться до темноты – «когда кур запирают», как было велено. Но теперь, когда я вновь оказалась среди домов Шоклоу‑Хилл, чем мне было занять себя? Я уже сожалела о своем желании избавиться от Розали. Я шла и шла дальше, не то ожидая, не то надеясь встретить девочку за очередным поворотом.
На рынок я не вернусь – точнее, буду держаться в стороне от Селии. Трусость? Боязнь опасности? Возможно. Не ведьма ли она или того хуже – убийца? Нет, не буду ее искать до тех пор, пока не разузнаю побольше от Матери Венеры. А пока скоротаю время до вечера прогулкой.
Скоро я очутилась на скамье внутри восьмиугольной церкви Поминовения. О да, церкви не служили теперь убежищем, как раньше, а эта была к тому же и уродлива, безвкусна, по‑пуритански неказиста. Меня охватила настоящая тоска по величественным кафедральным соборам, которые я повсюду видела во Франции. И мысли мои обратились к недавнему прошлому. Особенное волнение вызывала моя мистическая сестра та, что направила меня на этот смутный путь: Себастьяна д'Азур – первая портретистка царственных особ, любимица Марии‑Антуанетты и ведьма, не чета этой новой, закутанной в черное Кассандре.
И вот теперь я сидела одна, отделенная океаном от единственного родного языка, от единственной известной мне страны, от единственной семьи, которую только знала. Но нет – я не заплачу. И не задержусь в этом безобразном месте ни минутой дольше. Я встала со скамьи, вдруг почувствовав странное головокружение и тошноту, и поскорее покинула церковь, где пробыла неведомо как долго. И вновь принялась бродить по улицам, вышагивая по тротуару решительно и размашисто, словно желая оставить далеко позади не только церковь и внезапное недомогание, настигшее меня внутри ее стен, но также и грустные размышления обо всем том, что потеряла.
Именно тогда мне вспомнилось приглашение Эдгара, высказанное им перед поспешным уходом из «Таверны Баулера». Он предложил мне найти его в фирме «Эллис и Аллан, оптовые торговцы». «Исправительный дом», так он его назвал. На углу Главной и Тринадцатой улицы. Это я и вознамерилась осуществить.
…Но сначала небольшое признание.
Отпущенная Мамой Венерой, собираясь покинуть ее мрачную берлогу, я увидела, как на дне несессера что‑то блеснуло. Золото! Браслет Себастьяны, подаренный ей поклонником – принцем Нассауским, – в обитой мехом карете, которая бесшумно катила по берегу несшей взломанный лед Невы (было это в екатерининской России). «Ornez celle qui orne son siècle» – гласила надпись на нем. «Украшай ту, что украшает собой свой век».
Наверное, сердце у меня сжалось от тоски по моей утраченной Soror Mystica. Наверное, мне не очень хотелось оставлять подобную ценность посреди раскиданного содержимого моего несессера. Наверное… нет, не наверное. Позвольте мне сказать прямо: я не доверяла этой женщине в вуали. И потому ловким кошачьим движением быстро подобрала браслет, пока провидческий порыв Мамы Венеры сменился, как мне показалось, дремотой. Дремотой? Сказать доподлинно было нельзя, однако из угла до меня не донеслось ни единого слова.
Мне необходимо было приобрести… des choses quotidiennes, поскольку я завещала морю все прочие безделушки, подаренные мне моей мистической сестрой, – в приступе уязвленного самолюбия и жалости к себе, о котором теперь сожалела; мне требовалось обратить золотой браслет в наличность, причем незамедлительно.
Итак, сжимая браслет в руке, я пустилась на поиски Эдгара По. Не могу и не стану утверждать, что когда‑либо наслаждалась его обществом, но в сфере коммерции мне никто, кроме него, известен не был. К тому же с Эдгаром можно было говорить по‑французски, и это очень утешало – не важно, о чем бы разговор ни шел…

Человек за прилавком на нижнем этаже – нет, это был не Джон Аллан, я с ним так и не встретилась, но слышала описание его внешности – высокий дородный рыжеволосый шотландец с ястребиными чертами лица… Когда я спросила, где найти Эдгара – вернее, Эдди, – человек кивнул в сторону лестницы и, дернув плечом, тут же о нас обоих забыл.
Эдгар, с закатанными рукавами, сидел и читал, отодвинув в сторону гроссбухи, которые, по мнению его приемного отца (если бы кто‑то удосужился у того поинтересоваться), заслуживали гораздо большего внимания, нежели «Эдинборо ревю» и прочие литературные излишества. Гроссбухи содержали подробный отчет о состоянии дел в компании «Эллис и Аллан», а потому не представляли ни малейшего интереса для Эдгара, черпавшего вдохновение не из будничных источников.
На площадке мне пришлось кашлянуть, хотя по ступенькам я поднималась намеренно грузным шагом. Эдгар наконец с трудом, но оторвался от страницы журнала. Он вскинул на меня свои серые глаза и, не сказав ни слова, вернулся к чтению. Я пожалела, что пришла, но еще острее почувствовала внезапную растерянность. Однако – и это был не просто инстинктивный порыв, но и тактический ход – пробормотала извинения по‑французски и повернулась, чтобы покинуть склад. Эдгар мгновенно вскочил с места, будто разжавшаяся пружина, и предложил мне войти, сказав при этом:
– Bonne journée, monsieur. Я вижу, вам удалось отцепить от себя мою сестричку. Немалый подвиг, признаться.
Не видя, куда сесть, я прислонилась к пеньковому мешку с кукурузной мукой и сразу закашлялась от золотистой пыли, усеявшей мои несвежие и уже выпачканные уличной грязью панталоны. Тогда я перебралась на ящик с гвоздями, стараясь сохранять притворно небрежный вид, свойственный, как я заметила, коммерсантам Ричмонда. Однако первые же мои слова, хотя и были произнесены на излюбленном наречии моего собеседника, оказались неудачно выбранными и вызвали со стороны Эдгара трижды неблагочестивую реакцию: брови взметнулись вверх, кровь бросилась в лицо, и на нем выразилось сильнейшее негодование. Я же упомянула только о том, что Розали оставила меня в обществе Мамы Венеры.
– Cette vieille femme! Она покоя мне не дает! – Эдгар хватил кулаком по гладко обструганной сосновой столешнице. Схватив журнал, он, казалось, исполнился решимости стряхнуть слова со страницы. – Она закабалила мою идиотку‑сестру, а это прискорбно, весьма прискорбно.
Пытаясь направить разговор в новое русло, я опять промахнулась – принялась неловко выгораживать Розали.
– Ваша сестра высокого о вас мнения, – промямлила я, хотя ничего подобного от Розали не слыхивала, а вывела это заключение самостоятельно.
– О да, конечно, – отозвался Эдгар, – такого же мнения прачка о Ниагарском водопаде или торговка домашней птицей – о Фениксе… У дорогуши Розали добрая душа, вот только ума ни капли, и мнениям ее – грош цена.
Последовало молчание. Меня охватила жалость к изруганной девчушке, и я попробовала задеть больную струну, спросив по‑английски:
– А что это за Мать Венера?
Эдгар, осклабившись, угрожающе показал резцы. Эта гримаса уродливо перекосила его мальчишеские черты. Он качнулся на стуле и, скрестив на груди изящные руки, испытующе меня оглядел. Решив не клевать на приманку, он размеренным тоном задал вопрос:
– Вы видели ее при дневном свете?
Я ответила, что нет.
– Разумеется, не видели. Летучие мыши избегают света. Но берегитесь, по ночам им раздолье.
Ну нет, он меня не запугает. Я этого не допущу.
– А почему она носит вуаль?
– В порядке любезности. – Эдгар расхохотался, совсем невесело.
Вокруг нас громоздились товары компании «Эллис и Аллан»: кучи мешков с кофе, которые чуть не лопались из‑за разбухших от летней влаги зерен; чай, неупакованный и в банках с наклейками; лежащие на боку бутылки вина с этикетками всех стран света. По углам высились рулоны тканей, на полках хранилась готовая одежда. Здесь же – струны для лютни, лайковые перчатки, пудра для волос, пурпурного цвета перья для дамских шляп. Различные сельскохозяйственные приспособления, назначения которых я не смогла бы угадать, сколько бы ни ломала голову. Скобяные и металлические товары по алфавиту: амбарные замки, бороны, винты, гвозди, всевозможные режущие и колющие инструменты. Орудия с колесами, спицами, шипами и штырями, с виду более пригодные для пыточного подвала, нежели для мирной семейной фермы. Я заерзала на ящике с гвоздями (вроде того пресловутого ложа) и спросила у Эдгара:
– Но кто эта женщина? Вы говорите, она «закабалила» Розали…
Я уже поняла, что Розали знает о Маме Венере гораздо больше Эдгара. По крайней мере, должна знать, поскольку в ее присутствии не выказывала ни малейшего страха, тогда как Эдгара взрывало простое упоминание ее имени.
– Не могу сказать, кто она и что она, и не желаю гадать. Но всю нашу жизнь, всю нашу жизнь эта женщина поблизости. Слишком близко. – Не готов ли был Эдгар доверить мне какой‑то секрет? Казалось, да, но вместо того он потянулся к «Эдинборо ревю», добавив: – Не желаю никого поблизости. Никого. А Розали пусть делает, чего хочет…
Разговор был окончен.
Тогда я затронула тему, непосредственно мне близкую, достала чеканный браслет с переливающимися драгоценными камнями.
– Сколько это стоит?
Глаза Эдгара расширились. Пока он молча взвешивал браслет на ладони, мысленно прикидывая цену, я сплела историю о его происхождении, сохранив принца, но заменив Себастьяну на безымянную «знакомую графиню». Однако Эдгар из моих россказней не слышал ни слова, он опять погрузился в собственные мысли, причем его отсутствующий взгляд был наполнен какой‑то необыкновенной живостью.
Вдруг он сорвался с места и уже почти сбежал с лестницы, когда до меня донеслась его команда: «Скорее!» Если бы не этот приказ, которому я послушно подчинилась, нетрудно было вообразить, что Эдгар вознамерился улизнуть с моим сокровищем – попросту говоря, его похитить. Но нет, оказалось хуже – у него родился план.

8
Молдавия

Ездить верхом мне не доводилось. И я не могла притвориться, будто умею обращаться с животным, на которое в тот день была принуждена взобраться. Но выбора не оставалось. Следовало либо вскарабкаться на гнедую конягу с помощью Эдгара и пристроиться у него за спиной, либо, глядя с заднего крыльца фирмы «Эллис и Аллан», распрощаться и с ним, и со своим состоянием.
Куда мы направлялись и почему надо было так спешить, я понятия не имела. Эдгар на этот счет и словом не обмолвился, но на лице его сияла жизнерадостная улыбка, какой у него я еще не видела.
О, что это была за лошадь – казалось, настоящий зверь! Хотя на самом деле – обыкновенная ломовая кляча, вряд ли способная мчаться рысью, как это мне вспоминается. Гораздо отчетливей помню, как крепко я держалась за Эдгара. Последнее обстоятельство представлялось мне не совсем подобающим, однако уверена, у него и в мыслях этого не было. Помню его широкую спину, к которой от проступавшего на ней пота прилипала льняная рубашка; его гибкое, сухощавое, мускулистое, загадочное и вместе с тем слегка вульгарное тело, мне думается теперь, как нельзя лучше соответствовало его речи и нынешним его публикациям: Эдгар имеет склонность в своих критических обзорах жечь многих собратьев‑беллетристов раскаленным пером до полного уничтожения.
Скакали мы бесконечно долго – или так казалось. По правде говоря, хватило и пяти минут, чтобы выбраться от здания фирмы на дорогу, идущую вверх по склону холма, и устремиться на запад, в Молдавию.
С высоты холма, на котором она была расположена, Молдавия взирала вниз, на пристанище коммерции, величественно, как и подобает лорду – нет, истинному феодалу. Года за два до моего прибытия в Ричмонд Джон Аллан – благодаря унаследованному от покойного дядюшки состоянию, которое превышало, по слухам, пятьсот тысяч долларов, – ставший одним из богатейших собственников штата Виргиния, купил Молдавию за пятнадцать тысяч и водворил там свою супругу Фрэнсис Валентайн, ее сестру Нэнси и своего подопечного, Эдгара.
Сады Молдавии простирались вниз по восточному склону холма в сторону самого города, а по южному – к реке. На востоке росли овощи, а на юге – смоковницы, кусты малины и деревья, опутанные виноградной лозой. Наружный вид дома не слишком располагал к себе – по крайней мере, на мой взгляд; выделялись разве что две галереи, на нижнем и верхнем этаже, обращенные на восток.
Эдгар передал нашего коня конюху, по которому прошелся вожжами, и, когда мы вступили в дом, громко начал звать хозяйку.
Через парадную дверь, помнится, мы попали в просторный холл, справа от которого находились утренняя гостиная и чайная комната, налево – столовая причудливой формы с изысканной обстановкой. На втором этаже, над столовой, гостиная, достаточно обширная для устройства танцев, повторяла ее геометрию. Прочие комнаты наверху были отведены в исключительное распоряжение Джона Аллана. Сестрам Валентайн принадлежали свои анфилады комнат, увиденные мной через распахнутые двери, – их я получила возможность изучить.
Эдгар велел пожилой чернокожей женщине проводить меня наверх в его комнату, сам продолжая окликать свою приемную мать.
Фрэнсис Валентайн Аллан, рожденная в одной из первейших и утонченнейших семей Ричмонда, обладала мягким характером и, вероятно, не подходила Джону Аллану ни по одной супружеской статье. Вероятно также, что она прониклась к нему антипатией. В итоге Эдгар – обласканный, нет, с раннего детства обожаемый Фрэнсис и ее сестрой – сделался для Джона Аллана предметом ненависти, до предела заполнившей все его чувства и мысли. В самом деле Эдгар не знал никакого удержу, стараясь выместить все обиды – реальные или воображаемые, которые ему так долго приходилось терпеть от Джона Аллана.
Эдгара возмущало также открытое волокитство Аллана, позорившее Фрэнсис. Подозреваю, что и Эдгару пришлось терпеть подобное унижение; я сама слышала его едкие отзывы о некоем Генри Колльере, незаконном сыне Аллана, который мрачной тенью преследовал Эдгара все детские годы и сделался его неотступным злым духом. Супружеская неверность Аллана сделалась еще очевидней после того, как он вмешался в сердечные дела Эдгара: Аллан, в сговоре с отцом возлюбленной Эдгара – Эльмиры Ройстер, – тайно задумал положить конец их неофициальной помолвке, которую оба родителя считали неуместной (так думала и Розали, поведавшая мне эту историю). Письма перехватывались, распространялись всякие небылицы, и, когда Эдгар вернулся домой из университета – пристыженный, если не униженный, – оказалось, что Эльмира Ройстер официально помолвлена с другим.
Под пятой Джона Аллана (и вдобавок под его крышей) у Эдгара не оставалось другого выбора, как только согласиться на занятия коммерцией. Дни проходили в корпении над омерзительными гроссбухами. Эдгар погряз в ненавистной работе, писать и читать удавалось лишь урывками. Возможно, его первые пробы пера уже опубликованы, я не знаю. Если так, то им еще предстоит помочь снискать автору признание или навлечь на него хулу. И вот Эдгар, зажатый в тиски между нищетой (собственной) и богатством (Аллана), с разбитым сердцем, все более погружаясь в уныние и все чаще впадая в неистовство, твердо вознамерился осуществить побег.

В тот день, когда я оказалась в Молдавии, Джона Аллана там не было, отсутствовала и Розали. Она, конечно же, находилась в Дункан‑Лодж – доме Макензи.
Встретившая нас Фрэнсис Аллан выглядела, на мой взгляд, простовато, без малейших претензий. Единственное излишество, какое она себе позволяла, – это духи, настойчиво предпочитая вытяжку из особой разновидности ириса, произраставшего в далекой Далматии. Фиалковый корень – так обычно его называют. Аромат духов, когда Фрэнсис оказывалась рядом, овладевал всеми вашими чувствами. Манеры Фрэнсис также выдавали давнее знакомство с деньгами – в отличие от ее мужа, прибывшего из Шотландии без гроша; теперь он попеременно то скупился на сладости для домочадцев, то оделял их такими лакомствами, как, например, мороженое: наполненное им блюдо из веджвудского фарфора мне принесли в комнату Эдгара.
Сидя за письменным столом Эдгара и впервые упиваясь вкусом мороженого (приправленного, помнится, имбирем), я то и дело поглядывала на раскиданные вокруг исписанные листы. Здесь же были два или три тома Байрона. Джона Аллана, как истинно делового человека, наверняка отталкивала столь беспутная персона, как лорд Байрон; его поэзия и подвиги среди греческих революционеров служили постоянной темой для «Инкуайрера», в особенности после кончины поэта за два года до того. У Байрона немало достоинств, bien sûr, однако Эдгар, без сомнения, тем пламенней преклонялся перед английским бардом, чем большее презрение к нему питал его приемный отец.
Проглядывая строки «Дон Жуана» (или это был «Сарданапал»? – впрочем, не важно), я услышала умоляющий голос Эдгара. Я вышла – нет, осторожно прокралась – на лестничную площадку, чтобы лучше разобрать доносившиеся снизу его слова, столь же приторно‑сладкие, как и духи миссис Аллан.
Не успела я вникнуть в суть происходившего вдалеке от меня разговора, как Эдгар разразился потоком неумеренных благодарностей, до неба превознося всевозможные достоинства своей приемной матери.
– О да, это и в самом деле изысканная вещь. – говорила Фрэнсис Валентайн. – Говоришь, от «европейской графини»?.. Mais c'est très cher, милый Эдгар. Ты можешь поручиться, что она действительно так дорого стоит?
Эдгар ответил утвердительно.
Тут мне стало ясно все.
Не прошло и пяти минут, как Эдгар ринулся вверх по лестнице, заставив меня неуклюже метнуться обратно в комнату. Там, усевшись на стол, он принялся выкладывать банкноту за банкнотой. Судя по оттопырившемуся поясу, он уже припрятал туда свое комиссионное вознаграждение, но я не проронила ни слова и невозмутимо смирилась с потерей браслета в обмен на наличность Джона Аллана. Сумма – даже я это понимала – была немаленькая. Достаточно приличная для того, чтобы вывести Джона Аллана из себя и тем самым удвоить, если не утроить для Эдгара цену посредничества.
Покончив с расчетами, Эдгар свел меня вниз, в гостиную, где я недолго побыла с миссис Аллан, на которой уже красовался легендарный браслет. Гостиная была изящно обставлена мебелью в стиле ампир. На секретере стояла шкатулка из редких пород дерева с металлической инкрустацией, в которой, без сомнения, содержалась сумма (ныне потраченная), отпущенная на расходы по хозяйству. На стене висела дурно исполненная гравюра с шотландским пейзажем. В противоположных углах, словно готовые сойтись в поединке, помещались два бюста работы Кановы – Данте и Мария Магдалина. Мое безобидное замечание насчет последней вызвало со стороны Эдгара гневную тираду:
– Чепуха! У нас нет ни малейших оснований полагать, будто она являлась, как считается, грешницей; неизвестно также, на нее ли ссылается Лука в седьмой главе.
При этих словах миссис Аллан закатила глаза и пожала хрупкими плечами. От предложенного чая мы сообща отказались; Эдгару явно не сиделось на месте. Спустя минуту он вскочил, чмокнул миссис Аллан в щеку и потащил меня к двери.
Нас ожидала та же кляча, несколько взбодрившаяся на вид после того, как ее напоили и накормили сеном. Не удостоив ни единым словом ни конюха, ни меня, Эдгар прыгнул в седло и… и был таков!
Что мне оставалось делать? Только попросить конюха показать мне дорогу к капитолию. Оттуда, как хотелось надеяться, я смогу снова добраться до особняка Ван Эйна.
Кипя от ярости и проклиная Эдгара на чем свет стоит, я пустилась в путь.

Бесчисленные часы в жилище голландца оставались без завода, но, оказавшись внутри этого гиблого места, я услышала отдаленный бой башенных часов. Кажется, шесть ударов – или семь. Enfin, солнце вот‑вот сядет. В последних его лучах я блуждала по темным коридорам и сумрачным комнатам.
Дверь в подвал была закрыта, сказать проще – заперта, однако никаких металлических приспособлений я не обнаружила. Налегла на филенку, как Розали, но она не поддалась – с равным успехом можно было толкаться в любую стену. Поскольку я пришла раньше времени (выбралась из Молдавии на удивление легко и не заблудилась), то перестала колотиться в подвал, сказав себе, что дверь откроется тогда, когда будет нужно. Впрочем, позвонила в колокольчик для слуг, следуя примеру Розали, на которую ожидала наткнуться чуть ли не за каждым углом.
И только после этого пустилась обследовать дом, воображая, что Мама Венера определит мои блуждания по моим шумным шагам.
В дальнем конце темного коридора, в дверном проеме, я увидела лампу. И потянулась туда, как мотылек устремляется к огню, однако меня привлекал не свет, но заманчивый вид выстроившихся до потолка книжных полок.
Обстановка библиотеки была мрачной. Шторы густого шоколадного цвета, стулья красного дерева с высокими прямыми спинками, подушечки, набитые конским волосом, обтянутые камчатным полотном грязных тонов. Канапе намеренно неудобной конструкции. Огромный ковер с жутковатым узором алых пятен, окаймленный золотой тесьмой, напоминал о давнем кровопролитии. На все это с мраморной каминной доски, задрапированной траурным крепом, взирал портрет Кромвеля.
Похоронный интерьер, наверное, заставил бы меня попятиться, но соблазняло обилие книг, и еще более заманчивым показался двойной стол, намертво закрепленный посередине комнаты. Сидя напротив друг друга за громадным пространством, отделанным по краям переливчатым дубом, можно было работать вдвоем.
На столе был накрыт холодный ужин – соленая рыба и ветчина, разложенные на фарфоровых блюдах с тускло обрисованным по ободку рогом изобилия, из которого сыпались зерна маиса и причудливых форм тыквы и кабачки. Стояла здесь и бутылка бургундского. Так как вино еще предстояло перелить в графин, я сочла, что пить его безопасно, в отличие от ведьмовского напитка, извлеченного из погреба Себастьяны по сходному случаю. Vinum sabbati – вот что это было; напиток, которого я опасалась и страстно жаждала.
Насытившись и мысленно поблагодарив Розали за ужин, я обратилась к книжным полкам. В угасающем свете дня насчитала двадцать шесть томов Вольтера и девять Свифта; потом, взяв лампу, принялась досконально обследовать библиотеку. Здесь были французские книги – «Жиль Блаз», «Телемак» Фенелона и другие, а также, конечно, голландские. Основательно были представлены и античные классики – греки и римляне. Почетное место занимали романы – по моим представлениям, контрабандные: сэр Вальтер Скотт (все американцы, где бы я их ни встретила, были на нем помешаны) и обожаемая мной миссис Радклиф. Дразнили воображение и прочие названия этого мрачного отряда – «Кающийся грешник из Годстоу», «Дети аббатства», «Приют Трекотик», «Жертва наваждения» и так далее. Наличие этих пошлых книжонок (в качестве таковых они отвергались тем самым обществом, которое втайне ими упивалось) искупалось соседством с многочисленными протоколами заседаний конгресса, «Руководством по парламентской деятельности» Джефферсона, «Сухопутным путешествием в Индию» Кэмпбелла и другими томами, за названиями которых вставал действительный и потому более достойный внимания мир.
Я накинулась на книги, забывшись, хватая их с полок по две‑три сразу, пока на столе не выросла целая груда. И меня настолько увлекли «Судебные анналы Салема со дня основания города», что я совершенно не заметила ее появления.
Позднейшие события привели меня к выводу, что приход Матери Венеры тишины не нарушил. Передвигалась она слишком медленно и потому бесшумно; каждый ее шаг и жест выражал само страдание. Не знаю – возможно, она довольно долго простояла за дверью. Но как же я вздрогнула, услышав вдруг ее слова: «Потуши лампу», которые она произнесла, словно мучительно превозмогала невыносимую боль.
Я послушалась, как только уняла предательскую дрожь в руках. И вот Мама Венера вступила в библиотеку, освещенную теперь только ранней луной. На деревянном пороге ее подошвы шаркнули будто о гравий.
Она была по‑прежнему с ног до головы закутана в вуаль из черного бомбазина. Я заняла указанное мне место за столом и завороженно следила, как Мать Венера кропотливо пробирается к сиденью напротив. Шажки ее были мелкими, как у Селии, закованной в кандалы, однако по полному беззвучию я могла догадаться, что у Матери Венеры ноги были свободны – во всяком случае, от реально звеневших оков. Она сильно сутулилась. Когда она приблизилась к стулу, голова ее оказалась лишь немногим выше его оплетенной тростниковыми стеблями спинки. Ее собственная спина была сгорблена в три погибели, а руки казались неподвижными, как крылышки ощипанной перед готовкой курицы. Желая посмотреть в ту или иную сторону, она поворачивалась всем туловищем, и о том, что привлекало ее внимание, можно было судить по положению широких плеч.
От Мамы Венеры исходил запах – почти такой же резкий, что и от миссис Аллан. Определить его было не так‑то просто – впрочем, ближе к ночи я пойму, что так пахла целебная мазь (смесь меда и конопли), которую Мама Венера употребляла не из тщеславия, но ради избавления от боли. Не однажды за тот долгий вечер она извлекала из вощеного мешочка, прикрепленного к юбке, скрученные листья марихуаны, которые были пропитаны медом и олеиновой кислотой. Эти листья она жевала, сосала и проглатывала сок.
На стуле Мама Венера устроилась не сразу. Я с трудом могла ее разглядеть, хотя находилась она от меня футах в шести. Первое, что она наконец произнесла со скрипучим выдохом, был вопрос, готова ли я.
– Готова… готова к чему?
– Она идет.
– Кто идет? Розали?
Сквозь глухой раскатистый смех послышались слова:
– Н‑нет… Ее мамочка.
Так меня представили Элайзе Арнолд Хопкинс По, уже пятнадцать лет пролежавшей в самой что ни на есть неуспокоенной могиле.

9
Восставшая из гроба

Повеяло ветром. Закрапал дождь. Далекие церковные колокола возвестили о наступлении часа тьмы.
Мама Венера, сидевшая напротив меня, застыла в недвижном безмолвии. О том, что она дышит, свидетельствовало только слабое колыхание вуали. Не в силах дольше терпеть темноту, я, не испрашивая разрешения, водрузила лампу на стол, прибавив в ней огня. Слабое мерцание озарило груду книг возле ее бронзового цоколя, но вся комната с уходящими ввысь книжными полками тонула во мраке. Округлый медальон лепнины из гипса и гажи в центре потолка высвечивался подобно луне. Темнота в библиотеке стала бы непроницаемой, если бы в окно не заглядывала настоящая, низко подвешенная луна. Ярко‑оранжевая, с сернистым блеском. И я была благодарна ее безжизненному свету, сочившемуся сквозь высокие, волнисто‑слюдяные окна. Оконное стекло из множества панелей в тонкой дорогой раме сотряслось при новом порыве ветра.
Со двора донесся шум деревьев и кустарников. Оконный переплет царапала беспокойная ветка; дом наполнился тихим стоном, похожим на детский плач. В стекло за моей спиной со скрежетом ударил дождь – будто великан швырнул в него горсть гравия; грузные капли попадали и на железную подставку для дров, и на кучу остывшей золы.
Медленно, медленно Мама Венера ухватилась исшрамленными руками за край стола. О, эти руки! Какой контраст они составляли изысканным инкрустациям столешницы. Сущие клешни, жесткие и негнущиеся, пальцы срослись один с другим кожными перепонками, кончики восьми пальцев обрублены, в целости сохранились только большие. Запястья худые, туго натянутая кожа бледная и толстая, как брезент. Между запястьями и широкими рукавами ее одеяния опять проступала чернота.
Мне вновь послышались загадочные слова Мамы Венеры; они словно эхом прокатились в тишине вслед за боем часов (ударов было восемь) – актриса близко… Мне подумалось, что, быть может, она заговорит вместо Элайзы Арнолд, одолжит умершей женщине свой обрушенный голос. Этого вполне хватало, чтобы лишиться покоя, но нет… куда хуже. Мама Венера выразилась ясно – Элайза Арнолд приближается сюда. Во плоти – да, во плоти, и никак не иначе.
По дому со свистом промчался вихрь. Картины в рамах и стенные украшения дробно застучали о панели и обои. Где‑то треснуло оконное стекло и рассыпалось по полу мелкими брызгами. В очаге – тенью внутри тени – зола взвилась спиралью и закрутилась смерчем. Креповая накидка на каминной полке взбугрилась волнами и сорвалась бы с места, если бы ее не удерживали медные канделябры. Оконная рама как раз за моей спиной задребезжала – и так неистово, что я вжалась в стул, не сомневаясь, что меня вот‑вот засыплет дождем осколков. Грохот не смолкал до тех пор, пока… пока я не обернулась к окну.
Самым страшным оказалось то, что там было пусто. Но рама по‑прежнему грозила обрушиться внутрь, ветер по‑прежнему хлестал в окно дождевыми струями.
– А ну, детка, встань… Давай, давай! – бубнила Мама Венера. – Давай подними раму, да побыстрее, если не хочешь нынче искупаться в стекле!
Но я уже поднялась со стула. И пятилась от окна все дальше (оно было таким высоким, что я могла бы спокойно ступить через него в сад, к цветникам), но Мама Венера повторила свое приказание. Окно все больше подавалось под напором ветра. Рама уже не могла устоять. Кое‑где она начала трескаться. Тогда я, повинуясь команде, бросилась к окну, упала перед ним на колени и обеими руками высоко вздернула раму. Она поднялась, а я упала на ковер. Сквозь маску из пальцев, прижатых к лицу, я увидела, как с мощным дуновением сырого ветра в комнату…
Да, с потоком стужи в комнату медленно вплыла Офелия.
Она тихо проплыла надо мной – простертой на кроваво‑красном ковре и дрожавшей, как осина на склоне холма. Все мое тело сжалось, соски отвердели как лед, мошонка подобралась. По библиотеке распространился холод – ужасный холод. Он мог бы наполнить и весь дом, а вслед ему, вслед вошедшей втянуло бы теплым ветром сезонные запахи, запахи садовых растений. Но нет – никакому аромату было не перебить исходившего от нее зловония.
С ее появлением ветер улегся. Прекратился и дождь. Водворилось могильное молчание.
Поначалу она показалась мне высокой – примерно с меня, но скоро я поняла свою ошибку: земли она не касалась, и потому рост ее нельзя было определить даже приблизительно. Она парила в воздухе, словно бы опираясь хрупким локотком о каминную полку. Лампа ярко разгорелась, алый язык внутри стекла взметнулся пламенной жалобой. При этой вспышке я и сумела ее разглядеть.
Стыдливости – как все мертвецы – она чуралась.
Нагая – да, нагая. Мой взгляд скользнул к темному пятну внизу ее живота. Волосы там были необычайно густые и длинные, сходные по цвету с черной как смоль массой, стекавшей с плеч к бедрам. Твердые литые груди, казалось, обладали тяжестью, которой лишена была вся фигура, и цветом. Карминные кончики, напоминавшие наперстки, окаймлялись розовыми кружками. И так же светились жизнью ее темные переливчатые глаза под выразительными бровями, которые она изогнула аркой, когда наконец удостоила нас вниманием.
…И да, о да! Эти жуткие руки. Едва я только их увидела, меня затошнило – пришлось сглотнуть подступивший к горлу комок рвоты. Просто от их вида? Или же и от смрада, который они источали? Так или иначе, меня чуть не вывернуло наизнанку. Ноги? Точь‑в‑точь что и руки, лучше воздержусь от описания. При одном воспоминании мне делается плохо.
Скажу другое: если бы не руки и ноги, она была бы воплощением красоты – вопреки состоянию смерти, в каком находилась. Возможно, бросала ей вызов. Она все еще сохраняла очарование, сделавшее Элайзу Арнолд кумиром сцены – ей и в самом деле поклонялись. Красота ее подверглась изменениям, это так. Кожа выглядела бескровно‑серой, тело сделалось, вероятно, гораздо более угловатым, чем оно было при жизни, кости скелета выпирали наружу, будто под саваном. Особенно это было заметно вокруг шеи – во впадинах между ними залегли глубокие тени. Кости груди я бы сравнила с подпорками в террасированном дворе. Ребра? Вообразите, если сможете, обручи без бочки. Вместо живота – вогнутость. Квадратный таз стал совершенно плоским. Увядшие бедра ссохлись, и под знаком ее пола образовался просвет с добрую ладонь. На коленях и лодыжках узлами выпятились суставы.
Ее лицо? Оно, хотя и покрытое мертвенной бледностью, сохраняло красоту, которую портили только глубоко запавшие щеки и провалившиеся глазницы. Над острыми скулами горели карие глаза. Нос был слегка курносым. Губы, четко очерченные, розовели подобно соскам и, мнилось, шептали о жизни. Рот – подвижный, игривый – выдавал ее сущность. В особенности, к несчастью, когда она его раскрывала для того, чтобы заговорить. На месте десен оставалось лишь костяное основание, из которого торчали зубы цвета позеленевшего сливочного масла с черными корнями. Изо рта вырывалось не дыхание, но отвратительнейшее, мерзейшее, убийственнейшее зловоние, какое только можно было себе представить. Собственно, этот смрадный дух источало любое ее отверстие. Проще говоря, вся она гнила и разлагалась.
И все же ничто в облике покойной Элайзы Арнолд не шло в сравнение с ее ногами и руками.
Я заметила, что центр тяжести у нее был смещен назад, и тело, если только оно хоть что‑то весило, опиралось на пятки; из‑за долгого обитания в земле ее ногти превратились в отвердевшие завитки. Вдвое скрученные под подошвами, они насквозь… проросли через ее стопы и торчали, будто весенние побеги, из плоти ножек, когда‑то изящно попиравших сцену. Ногти являли теперь собой отвратительные жгуты – нечистые, заостренные, потрескавшиеся, сплошь покрытые желтизной.
Ее руки я увидела вблизи, когда она, собираясь заговорить, провела ими по каминной доске и шагнула к столу, всколыхнув в библиотеке волну холода. И вновь зола взвилась смерчем. И вновь жалобно затрепетал огонь в лампе.
Она устремила глаза на меня. Я выдержала ее взгляд до тех пор, пока она – не то кивком, не то подобием улыбки (более точного слова мне не подыскать) – не отправила меня на прежнее место за столом. Оттуда я видела, как Элайза Арнолд возложила руки на сникшие плечи Мамы Венеры. О, как же искорежены были эти руки! Словно спеленатые ноги китаянки, пальцы были плотно прижаты к ладоням и, пронзив их насквозь в верхней части, высовывались наружу возле запястья. Такие руки, конечно же, ни на что не годились. Кулаки, стиснутые навек. Если Элайзе Арнолд приходилось ими пользоваться, то как перевернутыми клешнями. Она проводила по поверхности неровной тыльной стороной ладони и цеплялась за нее вылезшими ногтями. Именно так она и поступила сейчас, дергая тюлевую вуаль Мамы Венеры.
– Скажи мне, где они?
Она обратилась к Маме Венере, и я испытала при этом неимоверное облегчение. Говорить с кем‑либо мне было не под силу – с трупом тем более.
Вопрос повторился. Элайза Арнолд спрашивала о своих детях, это я поняла.
– Расскажи мне о них! – потребовала она пронзительно высоким девическим голосом.
В ее произношении слышался ее родной английский акцент, но дыхание ее разило смрадом преисподней.
Мама Венера неподвижно сидела перед актрисой, а та продолжала зазубренными ногтями царапать ее вуаль. Раз‑другой она попыталась шлепком отделаться от назойливых приставаний, но то ли промахивалась (от ее черепашьих движений нетрудно было увернуться), то ли ее собственные искалеченные руки никак не могли воздействовать на руки призрака – сказать в точности не могу.
– Хочешь повежливей, раба? – жеманно протянула Элайза. – Ну ладно, так и быть, пожалуйста. Пожалуйста, будь добра, расскажи мне о моих детях.
О, какая же угроза слышалась в этой напускной учтивости…
– Твоим деткам ничуть не хуже, чем когда ты в тот раз приходила, и кому о том не знать, как тебе, раз ты за ними следишь.
– Не хуже, говоришь? – Теперь актриса вознамерилась поднять вуаль невольницы, ухватив ее клешней, в чем, несомненно, преуспела бы, поскольку Мама Венера не мешала ей, да и не могла бы воспрепятствовать. Глубоко возмущенная, Элайза Арнолд переспросила: – Не хуже? Но ведь тебе поручено сделать так, чтобы им стало лучше, разве нет?
Мама Венера, испустив тяжкий вздох, вновь попыталась сбросить с себя колючие кулаки призрака. Элайза Арнолд расхохоталась и озорно, и угрожающе: не то прыснула девчонка, не то проскрежетал вампир. Не чая спастись, Мама Венера покорилась, бессильно уронив окостеневшие руки. Обрубками пальцев она нащупала пластик конопли, сунула его в рот и принялась сосать в поисках утешения. Элайза Арнолд, передумав, отпустила вуаль. Ближе наклонившись к Маме Венере, она утрированно сценическим шепотом задала ей вопрос – так, чтобы я тоже могла его услышать:
– Это та самая ведьма, о которой мы говорили, так?
Мама Венера кивнула.
Элайза Арнолд дернула костлявым плечом и похлопала длинными слипшимися ресницами:
– Верно, ведьма, что у тебя там, là‑bas, и кошка, и мышка вместе? – Взмахом своей чудовищной руки она показала на мой пояс… нет, ниже. – Вот это точно по‑французски. А ну‑ка давай показывай!
Мама Венера за меня вступилась, но что именно она сказала, не помню. Тут Элайза Арнолд взорвалась от негодования и вместе с потоком гневных слов выплеснула на черное плечо Мамы клейкую ало‑серую струю, заблестевшую в свете лампы:
– Тогда пускай занавес поднимется!
Запустив руки под вуаль, она резким, мгновенным жестом высоко ее взметнула, продемонстрировать нечто за ней скрытое – о нет, женщину, описать которую мне будет стоить великого труда.
Скажу для начала, что я рухнула на пол. Стул подо мной зашатался, и я повалилась с ним. Стул я вернула на место и снова на него уселась, хотя и подвинула его поближе к окну. Дыхание у меня перехватило. Кровь застыла в жилах. Из глаз текли слезы – еще обильней по мере того, как испуг вытесняла жалость.
Мама Венера сидела теперь напротив меня в одиночестве. (Элайза Арнолд уступила ей сцену и, хихикая, удалилась в тень.) Я не отрывала от Мамы Венеры глаз, благодаря небо за скудость освещения: видеть это лицо не в полумраке было бы выше моих сил.
Что это… Как такое может быть…
Ужас! Нечто немыслимое, противное природе.
Смутно различила я ее левый и единственный глаз; он наполнялся влагой. Правая сторона лица была безглазой, да, – точнее, глазной холмик тонул под непомерно огромным багровым наростом, испещренным кровавыми, до черноты, прожилками. Откуда он взялся, из чего состоял? Что могло так плотно внедриться в живую плоть? Что напластовалось огнем на половину лица – выжгло ухо (выглядывал только крошечный, похожий на завиток раковины краешек), ослепило глаз и туго растянуло распухшие губы, превратив их в хищный оскал разъяренного зверя?
Левая сторона лица… погодите… Левую сторону ее лица занимали темный, лишенный век и выражения глаз, неповрежденный нос и угол рта. С безволосой половины черепа свисала покрытая шрамами пелена из ткани и кожи – вуаль под вуалью. Изгибы и складки, изъязвленные мокрыми, гноившимися ранками, прятали нижнюю челюсть. Стянутая в сборки возле шеи, кожа выглядела менее гладкой, и по ней можно было догадаться о случившемся. Какая‑то настоящая ткань – видимо, алого цвета – спаялась с живой плотью, все еще сохранявшей ее текстуру, ворс и переплетение нитей. Не бархат ли?
Стыдно признаться, но я отвернулась. Отвернулась от ее лица. От лица Мамы Венеры.
– Мне жаль, – услышала я ее голос.
Из моих глаз снова брызнули жаркие слезы. Превозмогая себя, я подняла глаза на женщину, опаленную огнем. Какие же страдания сверх всяких сил человеческих она претерпела! И терпит до сих пор.
Открыв рот, я замерла. Любые слова были оскорбительны, любые извинения – нелепы.
– Мне жаль показываться тебе такой, – проговорила Мама Венера, и я воочию увидела, что  сковывало ее речь: она едва могла разлепить губы, напоминавшие пожухлые розы, – морщинистые, обугленные, задубевшие, в волдырях и трещинах. Ее поврежденный язык также с трудом ворочался во рту.
Элайза Арнолд проворно шагнула из тени на свет, словно по реплике партнера.
– Voilà! – воскликнула она, взмахнув рукой, но опустилась в кресло неуклюже, зацепила бедром о край стола.
Кожа натянулась и собралась в сборки, однако она, похоже, этого не заметила. (Уместнее, по‑моему, было бы заметить, что кожа надорвалась.) Из ранки вытекла коричневатая жидкость, будто сок из надреза на дереве.
Ничего не замечая, Элайза Арнолд обратилась к Маме Венере:
– Ты их принесла? Скажи, что да, пожалуйста. Или я прокляну…
– Ш‑ш! Здесь они. У камина.
По указанию призрака я достала требуемые предметы – две веслообразные скребницы, более пригодные для конюха, нежели для камеристки. С помощью пряжек и кожаных ремней прикрепила их к рукам Мамы Венеры, похожим на ожившую золу, и, выполнив поручение, вернулась на место.
Обнаженная Элайза Арнолд взобралась на стол и – диковиннейшей из одалисок – улеглась на нем так, что ее спутанная темнокудрая грива оказалась на коленях у Мамы Венеры. Потом она отпихнула ногой нагроможденные мной книги (хотя прикоснулась ли к ним – заметить было непросто). Они посыпались на пол вперемешку с мелкими лоскутками, которые я сначала приняла за клочки бумаги, вылетевшие из томов, однако упали они не бесшумно, и это были ороговевшие частички ногтей с пальцев ноги Элайзы.
Простертая ничком актриса перевернулась на спину и, поерзав, чтобы устроиться поудобнее, легла ко мне лицом. Ноги, покрытые омерзительной чешуей, очутились совсем близко от меня. Моим глазам предстало ее межножье с пучком волос, не прятавшим коралловые губы. Гадостно спелые, как…
Mon Dieu! Из тайника ее пола выполз белый, откормленный смертью червяк, разбухший, будто палец, пораженный подагрой.
Содержимое моего желудка выплеснулось на подоконник. Пока мир теней вращался вокруг своей оси, я, в полном расстройстве чувств, не в силах была шевельнуться.
– Расскажем этой ведьме то, что нужно, – произнесла Элайза Арнолд, очевидно польщенная моей дурнотой, как комплиментом. Театральным жестом она велела Маме Венере приступить к делу: – Моли – хоть и на негритянском говоре – о своем спасении.
От испуга или по привычке слушаться Мама Венера заговорила. При этом она начала расчесывать черные кудри Элайзы Арнолд, за что я была ей признательна, поскольку это успокаивало и умиротворяло вампиршу. Да, всю ночь напролет Мама Венера чесала и чесала ей волосы, пока обе рассказывали мне повесть о пожаре. О преображающем пожаре.

10
Город жалости

Прибавь дров, разведи огонь, вывари мясо; пусть все сгустится и кости перегорят. И когда котел будет пуст, поставь его на уголья, чтобы он разгорелся, и чтобы медь его раскалилась, и расплавилась в нем нечистота его, и вся накипь его исчезла.
Книга пророка Иезекииля, 24:10–11

– Могли бы смекнуть, что он близок, – проговорила Мама Венера.
Я сидела далеко от стола, мой стул стоял над низким запачканным подоконником распахнутого окна – две ножки в комнате, две на земле. Ничего не стоило соскользнуть с кресла в сад, подальше от библиотеки Ван Эйна, но мешало одно: я уже знала, что мертвецы бегства не одобряют.
– Да‑да, – продолжала Мама Венера. Когда она говорила, ее туго натянутая кожа вибрировала, будто кожа на барабане. – Всю ту осень были знаки, да и зима завернула лютая. Комета уже появилась, а дней за десять до пожара земля затряслась ночью, перебудила народ… Какой это был год?
– Тысяча восемьсот одиннадцатый, идиотка, – отозвалась актриса. – На следующий день после Рождества. Спустя двадцать два дня после того, как я умерла. И похоронили меня в могиле без надгробного камня, в темном и заброшенном углу кладбища Святого Иоанна.
Произнесла она это развязно, но со злостью.
1811, верно. За пятнадцать лет до моего прибытия. Англичане грозили восточному побережью, и десять тысяч жителей города ожидали призыва на войну. Элайзе Арнолд Хопкинс По – брошенной в нужде, умирающей – ничего не оставалось, как только воззвать к филантропическим стрункам добрых людей – «о, добрых, очень добрых жителей Ричмонда», – надо было позаботиться о детях.
Пятилетний Генри находился на попечении дедушки со стороны отца в Балтиморе. Генерал По, в былые времена славы, водил дружбу не с кем‑нибудь, а с самим великим Лафайетом. Щедрость, снискавшая ему amitie Лафайета, была главной чертой в характере генерала. Он и в самом деле растратил все свое состояние и потому не смог взять опеку над братом и сестрой Генри – Эдгаром и Розали. Летом 1810 года им пришлось отправиться с матерью в Ричмонд к началу театрального сезона, ибо Элайза По была ярчайшей звездой в созвездии, известном как «актеры мосье Пласида». Предполагалось, что она будет выступать в амплуа инженю еще много лет. Говорили, будто она способна – нет, куда более чем способна – исполнять репертуар, состоявший из двухсот ролей, но особенно она блистала в спектаклях по пьесам Барда: Корделия, Офелия, Джульетта, Миранда и так далее.
Ставшая невестой в пятнадцать, а через три года вдовой, Элайза Арнолд потянулась к собрату по профессии – Дэвиду По. Вместе они объездили с гастролями привычный театральный маршрут – от Бостона к югу до Саванны, – однако талант Элайзы настолько превосходил актерские способности мужа, что он привык к безвестности, находя утешение в пьянстве. Очень быстро он сошел сначала со сцены, а потом исчез из жизни супруги и детей. Но Элайза не сдалась и с труппой «Пласид и компания» прибыла в Ричмонд, где ей спустя два года предстояло скончаться от туберкулеза. В некрологах писали, что сцена лишилась лучшего своего украшения. А Эдгар и Розали (мальчику не исполнилось и трех, девочка еще не научилась ходить) лишились последней родительской опоры.
На первых порах детей взяли в дом мистера и миссис Льюк Эшеров – друзей и покровителей Элайзы, но сами Эшеры, тоже актеры, постоянно находились в разъездах и отнюдь не были идеальными воспитателями. Оттуда – когда после смерти их матери прошло всего несколько недель – брата и сестру отправили порознь в дома Джона Аллана и Уильяма Макензи, людей состоятельных, чьи жены как бы выиграли детей в качестве приза в некоей церковной лотерее. Отныне дети должны были проживать под их крышей наглядным и безупречным доказательством высокой нравственности, бескорыстия и щедрости опекунов.
Элайза Арнолд резко села, оставив длинные пряди черных волос в руках Мамы Венеры. Это, впрочем, явно не причинило трупу ни малейшей боли.
– Мне было… – начала она, но, запнувшись, поправила себя: – Мне сейчас двадцать четыре года. И я была знаменита – хорошо известна, хотя и не свободна.
– Откуда тебе, дамочка, знать о несвободе, лучше помолчи об этом.
– Скажу яснее. Средств для независимой жизни у меня было недостаточно, и, хотя возможностей обеспечить себя хватало, ни с кем в союзе я не состояла, когда… когда начала умирать. – Она состроила трагическую гримасу и притворно зарыдала. Но в следующей ее фразе прозвучала неподдельная печаль: – Умирая, я оставляла сиротами двух мальчиков…
– Постой‑ка, – вмешалась Мама Венера. – Ведь ты произвела на свет троих.
– Да, и ее тоже, не спорю.
– Вот‑вот, и ее.
– Она что дурная трава в поле.
– У нее, как у тебя, тоже ведь сердце есть, – урезонила ее Мама Венера. – В целости и продолжает биться куда лучше, чем твое.
Насчет Розали они еще долго пререкались. Стало ясно, что Элайза Арнолд неодинаково привязана к своим детям. Если коротко, то она сожалела о том, что непутевый Генри выпущен на волю, горячо обожала Эдгара и начисто отказывала в любви Розали.
Рассказ возобновился:
– Кто сгорел – всем известно.
Безразличие в голосе Мамы Венеры плохо вязалось с ее рубцами от ожогов. Тем временем Элайза Арнолд приняла прежнюю позу – раскинулась на столе навзничь. Обрубками пальцев Мама Венера вычесывала из шевелюры покойницы листья и сучки, комки грязи и тому подобное. Клочья волос, которые застревали между белыми зубьями скребницы, она стряхивала на пол.
– Пожалуй, что так, – заключила актриса.
Ее лица я теперь не видела, но прочее, доступное обозрению, смущало. Я поднялась со стула и, обойдя стол кругом, встала возле книжных полок.
– Да, в тот вечер театр был набит до отказа. Человек семьсот, наверное, набралось.
Она проговорила это, пристально вглядываясь в потолок – с улыбкой, словно вспоминала о приятном сне.
– Семьсот человек. И у каждого своя душа, и кто‑то их любил горячо, и чьи‑то сердца разбились, потому как ты…
– Фи! – прервала актриса Маму Венеру. – Скажи мне, кто это тебя любил? Кто бы тебя оплакивал, если бы я дала тебе ускользнуть?
– Дамочка, не толкуй о моей жизни… какая она была. Язычок у тебя резвый, но я знаю, что за тяжесть у тебя на душе, потяжелей наковальни. Я и сейчас ее углядываю.
Волосы слетали со щетки ошметками наподобие конских хвостов.
– Углядываешь ты… – передразнила Маму Венеру актриса. – С твоим чертовским зрением. Воображаешь, будто видишь все и вся… Смотри, Мама, твое зрение – это мой подарок, а я запросто могу и…
– Давай‑давай. Отбери его. Да это, дамочка, вовсе и не твой дар. Взаправду, нет. И кто сказал, что это ты его подарила?
Мама Венера попыталась вернуть вуаль на место. Щетки на дрожавших руках ей мешали. Не успев подумать, я шагнула к ней. Подняла длинную вуаль и опустила на лицо. Чуть заметно, но Мама Венера от меня слегка отшатнулась – или не хотела, чтобы я до нее дотронулась, или же мое прикосновение причинило ей боль. Что до Элайзы Арнолд… жалость, похоже, была ей неведома, над немощью Мамы она попросту потешалась.
Ее насмешки Маму Венеру еще пуще раззадорили:
– Да и что это за дар? И не твой вовсе. Господь явил знамение, когда я была при смерти.
Так кто же она, эта Мать Венера? Новый Енох, который был переселен, дабы увидеть жизнь после смерти? Или Даниил, снискавший благодать провидческого зрения? Кем бы она ни была, я засомневалась, что она ведьма.
– Господь? Пускай так, коли тебе хочется, – благодушно отозвалась Элайза Арнолд, – но вы, люди, слишком многое приписываете этому вашему Господу. – Приподнявшись, она оперлась на острые локти, так что мне стало лучше ее видно, и призналась тоном, в котором в первый и последний раз слышалось что‑то похожее на извинение: – Я преследовала лишь немногих женщин. Остальных рассчитывала только попугать. Откуда мне было знать, что целая орда их… испугается насовсем. – Она опять хихикнула, будто девчонка. – И откуда мне было знать, что театр так быстро охватит огнем и что всех унесет алым ветром?

Погибли семьдесят два человека. О числе пострадавших история умалчивает.
По утверждению Элайзы, зрительный зал в тот декабрьский вечер был полон до отказа. Для мосье Пласида и его труппы, пробывшей в Ричмонде весь сезон, это сулило немалую выгоду. В течение недели им предстояло разобрать декорации, упаковать реквизит и направиться домой в Чарлстон. Поскольку жителям Ричмонда спектакли пришлись по вкусу, было решено, что актеры должны покинуть город с гонораром, который гарантировал бы их возвращение. Горожане также выражали труппе соболезнование по поводу ухода их звезды, «вдовы» По: ей в ноябре было устроено два бенефиса, так как здоровье ее ухудшалось и конец приближался.
Всеми обожаемая, а теперь сраженная чахоткой актриса сделалась зимой 1811 года предметом настоящей благотворительной кампании. Две ее комнаты в таверне «Вашингтон» стали самым модным посещаемым местом. К смертному одру Элайзы вереницей направляли кухарок, нянюшек и служанок. Дамы из благотворительного общества «Доркас», будто стадо гусынь, хлопали крыльями и гоготали о судьбе будущих сироток. Поодиночке, ночами, когда дети и блюстители морали погружались в сон, прокрадывались туда и кое‑какие мужчины.
По мере того как легкие юной матери съедал недуг, затеяли лотерею: кому воспитывать детей – Эдгара и Розали? Совместными усилиями церкви, властей, юстиции и дамского сообщества вопрос вскорости был решен. Советоваться с Элайзой сочли излишним; хотя она, сколько ей еще хватало сил, кипела от негодования при виде спесивого самодовольства и напускной набожности.
– И вот представь мой восторг, – со смехом проговорила Элайза, – когда оказалось, что могила – не всегда тюрьма. И я из нее восстала! Взмыла ввысь, как прославленные воздухоплаватели во Франции, которые поднялись к небесам в плетеной корзине на горючем из отходов пламени. Что ж, мой летательный аппарат – мое тело, пламенем для меня будет мой гнев, а местом назначения – месть.
– Боже милостивый, – пробормотала Мама Венера, – она все еще на сцене. Ей нужна трагедия, как свинье помои.
Элайза, не обращая на нее внимания, воздела правую руку (если бы только могла, ее пальцы сжались бы в кулак) и патетически вскричала:
– Месть!
– Месть Макензи? – поинтересовалась я. – Или Алланам?
– И чего этим я достигну? – возразила она. – Снова оставлю детей сиротами? Нет. В тот вечер ни Макензи, ни Алланов в театре не было. Я об этом позаботилась.
– Выходит, вы знали, – сделала я вывод, – знали, как тогда поступите?
– Мстить, я поклялась мстить! – Актриса не дослушала моей реплики. – Мстить благонамеренным людишкам, столпившимся у моей постели строить жульнические козни против моих детей. Женам, привлеченным запахом смерти и равнодушным ко мне самой; женам, которые, уходя, шушукались о моей «слабости». Мстить их мужьям, являвшимся ко мне до того… с визитами частного характера.
– То есть вы хотите сказать, что?..
Закончить фразу мне не позволили бы ни правила приличия, ни сама Элайза. Стоило только мне запнуться ввиду крайней неделикатности этого вопроса, как призрак крутнулся на месте мокрым хлещущим вихрем, а потом обрушился на стол коленями в позе готового напасть зверя. Элайза упала всей тяжестью своего студенистого (по‑видимому, это было так) тела на столешницу и уперлась в нее руками, причем ее ногти продавились еще больше наружу сквозь гангренозную плоть кистей.
– Так что же, ведьма, значит, и ты смеешь считать меня шлюхой?
– Нет‑нет, – запротестовала я. – Вовсе нет.
Элайза Арнолд смягчилась. Однако язвительным тоном заключила:
– Одинокая женщина делает то, что может. Одинокая женщина с детьми делает то, что должна.
Итак, Розали – дитя… непредвиденный плод… ребенок от мужчины, снискавшего благосклонность Элайзы Арнолд за наличные – или за какую‑то иную поддержку? Нет, вопросов я не задавала, достаточно было услышать отзывы Элайзы Арнолд – восхищенные об Эдгаре и презрительные о Розали, – и всякому стало бы ясно, что, как позднее без экивоков выразилась Мама Венера, сварены они в разных горшках. Безотносительно к времени зачатия, Розали приходилась родней Генри и Эдгару, по‑видимому, только по материнской линии. Кто бы усомнился в этом при виде единоутробных брата с сестрой? Розали: малоразвита, но способна к учению, с доброй душой, но очень недалекая, резка и угловата. И Эдгар: жесткий и черствый, однако обладающий необычайно восприимчивым умом с возможностями безграничного развития. Она: неуклюжая, длиннорукая и длинноногая, само проворство. Он: всеми фибрами души и каждым мускулом гибок и пружинист.
Спустя годы, когда Джону Аллану хотелось поддразнить Эдгара, он намекал на незаконнорожденность Розали, желая тем самым не столько опорочить девочку, сколько уязвить приемного сына – Эдгар преклонялся перед памятью покойной матери.
Элайза Арнолд вновь прибегла к услугам Мамы Венеры. Поджав ноги, она села по‑турецки на край стола и велела Маме Венере стоя расчесывать ее длинные черные волосы. Несмотря на усердные старания, блеска волосы не приобретали, но, хотя и слетали на пол целыми ошметками, грива призрака оставалась по‑прежнему пышной.
– Встать из могилы мне ничего не стоило, ты бы изумилась, – заявила Элайза Арнолд.
– Может, и так, – отозвалась я. – А может, и нет.
Склонив голову набок, Элайза поинтересовалась у Мамы Венеры:
– Значит, с мертвецами она уже имела дело?
– Выходит, так, – буркнула ее собеседница и вполголоса добавила: – Во всяком случае, не больно‑то она тобой огорошена.
– Magnifique! – вскричала Элайза. – Можно будет обойтись без разъяснений множества великих таинств, non?
– Oui, – подтвердила я с облегчением.
Объяснить требовалось не скрытое, но очевидное: кто эти женщины сейчас? И чего они от меня хотят?
Элайза, воздев руки, начала декламировать:
– И вот я восстала, одержимая местью, и…
– Ну‑ну, дамочка! – остановила ее Мама Венера. – Никто тебе тут не заплатит за то, что будешь с важным видом разглагольствовать, угу. Выкладывай все как есть – и валяй обратно туда, где мертвецам самое место.
Я со страхом ожидала, что от гнева Элайзы опять засвистит ураган, загрохочет гром и разверзнутся хляби небесные, однако она предпочла пропустить эти слова мимо ушей. Возможно, что суровая критика возымела действие, и актриса пояснила обыкновенным тоном:
– Попугать. Все, чего мне хотелось, – это немножко их попугать.
Мама Венера присвистнула:
– Попугать – множко или немножко… А безвинных‑то на кой ляд дотла сжигать?
Элайза Арнолд сидела молча, призадумавшись. Мама Венера продолжала заниматься своим делом. Я с разгоревшимся лицом прислонилась к книжным полкам. За окном ночной холодный воздух дышал покоем. В нем все еще чувствовалась свежесть вызванного призраком ливня, легкий ветерок доносил запахи скошенной травы, добытого из земли угля, табака из лавки, плещущей о берег речной волны… Однако ничто – о нет, ничто – не могло перешибить зловоние смерти, исходившее изо рта актрисы, когда она приступила к изложению фактов.

Обычный четверг, двадцать шестое декабря. Ставятся две новые пьесы: «Отец, или Семейные распри» Дидро, а вслед за ней – «Раймонд и Агнеса, или Истекающая кровью монахиня из Линденберга». В антракте будут исполнены две песни, а также танцы и хорнпайп.
Все шло как надо – во всяком случае, по словам Элайзы Арнолд.
– Кроме, конечно, дочки Пласида, которая плясала, как всегда, будто корова на льду.
– Вы были там? – спросила я.
– Ведьма! – оборвала она меня. – Призраки водятся в каждом театре… Ну разумеется, я там была.
И вот во время первого акта «Раймонда и Агнесы» (Элайза пренебрежительно назвала эту пьесу «кровавой мелодраматической пантомимой») вдруг что‑то на нее нашло.
– Я туда и раньше наведывалась, но в тот вечер, когда я стояла за кулисами…
В партере она увидела женщин, которые еще недавно толпились у нее в комнате, прижимая к лицу надушенные платки.
– Они думали, мне так плохо, что я ничего не услышу, но я ни словечка не пропустила. Они торговались, словно на базаре, выбирая моих детей как пучки зелени. О да, я тогда слышала все‑все, и в театре мне вдруг почудилось, будто я снова слышу их бездушные споры. И внезапно меня переполнила ненависть, дикая ненависть к этим женщинам, к их бездушным мужьям, ко всему этому городу жалости!
И вот, когда после первого акта пантомимы занавес опустился, Элайза Арнолд наткнулась на рабочего сцены. Этот рабочий – «мальчонка», по ее словам, «кровь с молоком, настоящий живчик, просто прыскал здоровьем» – оказался с ней бок о бок. Оставаясь невидимой, она сумела так его перепугать, что он затрясся будто осиновый лист и «отрекся от престола своих обязанностей»; она же завладела вверенным ему канатом, который соединялся с цепью, удерживавшей канделябр внутри разбойничьей пещеры – декорации первого акта. Юноша успел потушить только одну из пары масляных ламп.
– Сама не знаю как, но я стала поднимать эту горящую лампу вверх. (Руки у меня были тогда еще целы и невредимы.) Я поднимала ее все выше и выше, прямиком к балкам, откуда свисали наши театральные задники, пропитанные маслом и густо размалеванные красками. Канат зацепился за какой‑то выступ. Дернув за него посильнее, я невзначай раскачала канделябр – и… – Элайза Арнолд расплылась в простодушной улыбке застенчивой инженю и, взмахнув своими чудовищными руками, крутанула запястьями, словно желая этим простым жестом стряхнуть всякое воспоминание о смерти. – Это было началом конца. А тем временем по ту сторону занавеса, на авансцене, скрипач наяривал на своей скрипке.

11
Город муки

– Вначале, – продолжала Элайза Арнолд, – идиоты приняли посыпавшиеся на авансцену горящие угли за новый световой эффект. Они принялись охать и ахать от удивления, восторженно захлопали в ладоши и никак не могли уняться, даже когда Хопкинс – этот бездарный козел, который исполнял роль Раймонда, – выскочил из‑за кулис с криком: «Пожар!» Зрители зачарованно продолжали следить за падающим огнем в ожидании дальнейших приятных сюрпризов.
– Мы думали, это все по пьесе, – поддакнула из‑под вуали Мама Венера.
Она явилась в театр пораньше, захватив с собой двух подружек.
– Фанни, – предалась воспоминаниям Мама Венера, – ага, и Плезантс. – Ну да, Плезантс. Эх, детка, второй такой раскрасавицы, как Плезантс, и не сыскать было. Мы пришли в театр до Старков, кое‑какие дела у меня там были. Я ведь тогда жила в доме Гренвилла Старка. Это получше, чем в деревне горбатиться от зари до зари – то хлопок собирать, то еще что. Я была служанкой у хозяйки – она со мной сносно обращалась, по большей части.
– Сносно! – возмутилась Элайза. – Это с тобой‑то сносно обращались? – Накинувшись на Маму Венеру, она повернулась ко мне спиной. – Ну не с души ли воротит эдакое слышать? Уши вянут от негритянского трепа, тошно мне – мочи нет! По правде говоря, это… Ладно, Венера, давай дальше.
Маму Венеру отправили в театр до прихода туда семейства Старков. Ее хозяйка, София Старк, принимала в тот вечер гостей, и все должно было быть подготовлено наилучшим образом – бархатные сиденья кресел почищены щеткой и покрыты кружевными и атласными накидками; в самый последний момент надо было побрызгать розовой водой, а на каждом кресле предписывалось подержать противни с раскаленными углями, чтобы подушечки как следует прогрелись.
Справиться с этими хлопотами Маме Венере помогали Фанни и Плезантс.
– Ох и порезвились же мы в тот вечер! Плезантс уселась у края ложи и напустила на себя важный вид, будто цаца какая. А что Фанни вытворяла – господь не приведи.
С появлением первых зрителей Фанни и Плезантс пришлось покинуть здание театра через боковой выход. Потом они взобрались по наружной лестнице на галерку, где собиралась вся компания. Маме Венере не терпелось к ней присоединиться.
– Вот‑вот, – съязвила Элайза, – там бы ты и свиделась со своим кавалером.
– Да помолчи ты! – вскинулась было Мама Венера, но Элайза не унималась:
– У нашей мамочки был кавалер, был‑был. Звали его Мейсон, братец той самой Плезантс. Думаю, они «сладили» (так у них это называется), если только… Короче, собирались пожениться.
– Помолчи, – повторила Мама Венера, но теперь, когда его имя было произнесено, она кое‑что о Мейсоне поведала: в семье он был средним из пяти детей, и его отдали в услужение некоему Криттендену, владельцу лесопилки на берегу реки. – Мейсон, – добавила Мама Венера с гордостью, – вел у него конторские книги.
Элайза дала понять об испытанном парочкой счастье мимическим изображением их любимого танца. Смысл ее затеи уловить было трудно. Прищелкивая языком, призрак попеременно ударял руками то о плечи, то о колени, разводя их в стороны и снова сводя со стуком вместе, причем из межножья потянуло самой что ни на есть мерзейшей вонью.
– Это джуба, – прокричала Элайза. – Никто из чернокожих не отплясывал джубу лучше, чем Мать Венера и ее красавчик Мейсон.
Мама Венера упрашивала свою хозяйку разрешить ей подняться на галерку, где все уже были в сборе, но для Софии Старк тот вечер ознаменовался настоящим светским торжеством. Она посещала театр в сопровождении бравого лейтенанта Гиббона – сына героя Революции, который и сам геройски отличился в войне с Триполитанией, Джейкоба и Сьюз Ван Эйнов, принявших наконец многократно повторенное приглашение посмотреть спектакль из ложи Старков. Но нет, Мама обязана была находиться под рукой, готовая услужить гостям. Ей поручалось также следить за юным мастером Джорджем Старком двенадцати лет, страшным непоседой и неисправимым озорником.
– Отпусти она меня на галерку, я бы уж как‑нибудь, хоть полуживая, а из театра бы да выбралась.
Потолочное покрытие в театре отсутствовало, просмоленная дранка была прибита прямо к сосновым стропилам. На фасаде здания, если смотреть на него с Академи‑сквер, на высоте третьего этажа, как раз над галеркой, имелось декоративное окно – an oeilde‑boeuf, – где, словно в печи, образовалась мощная тяга. Пламя, охватившее сцену, где пылали клочья занавеса, перекинулось на костюмерную и склад бутафорского реквизита. Языки огромного разбушевавшегося погребального костра со страшной силой устремились в это одно‑единственное окошко. Таким образом, сидевшие на галерке увидели огонь первыми и первыми бросились спасаться бегством.
Рабам и слугам, пояснила Мама Венера (почти всем из тех, кто там находился), удалось выжить. Заметив огненные языки, лизавшие подвесные декорации, они ринулись вниз по той самой лестнице, которая предназначалась для изоляции их от общества белых.
Странно, но Мама Венера и Элайза пустились вдруг обсуждать, каким оказалось само представление, словно не решались описывать дальнейшее. Я настойчиво их поторопила, и Мама Венера взялась за подробное повествование.
В партере и в трех рядах лож люди замешкались. Взметнувшееся пламя они увидели последними, а до того, захваченные магией театра, не могли поверить в то, что происходило на самом деле. Зрители повскакали с мест, только когда занялся алый занавес. Послышались пронзительные крики. Через боковые окошечки виден был исход чернокожих с галерки, который, благодаря планировке здания, совершался организованно – узкая лестница, прикрепленная к внешней кирпичной стене, позволяла спускаться вниз лишь по одному. Внутри же театра возникла паника. Хаос не заставил себя ждать.
Большинство зрителей (в первую очередь публика из партера) попали в театр через главный вход – и теперь все они ринулись именно к нему. Скоро выход оказался заблокированным из‑за давки, поскольку двустворчатая дверь в театре открывалась внутрь помещения. Возле этой двери обнаружат целую гору пепла и горячих костей. Что до зрителей в ложах, которые опоясывали зал полукругом, то они кинулись в тесные проходы, ведшие к еще более тесным лестничным колодцам, недостаточно прочным для того, чтобы выдержать подобную нагрузку. Как и следовало ожидать, лестничные пролеты обрушились один за другим на нижний этаж. Тем, кто избежал падения вниз, оставалось только прыгать в окна, которые они начали вышибать с помощью кресел. От потоков воздуха голодный огонь мгновенно разгорелся еще пуще.
Люди, сумевшие выбраться из здания в безопасный двор, ошеломленно взирали на застывшие силуэты в окнах – прыжок вниз казался этим несчастным страшнее подступавшего сзади огня. За их спинами метались фигуры, охваченные пламенем. Оробевших силой выталкивали из окон. При ударе о землю они ломали себе руки и ноги, перешибали позвоночник; на тех, кто пытался отползти подальше от здания, валились сверху горящие тела и погребали их под собой.
По всему городу звонили колокола. Жители Ричмонда сбегались со всех сторон. Прибыла пожарная команда, но все усилия были тщетными – от театра исходил такой жар, что струи воды испарялись, прежде чем достигнуть огня. Само по себе здание представляло собой идеальное топливо, к тому же оно было напичкано легко воспламеняющимся материалом – не только декорациями и бутафорией, но и креслами в ложах, которые славились тем, что их каждый сезон обновляли пропиткой, и на них образовался густой слой краски. Ложи отделялись одна от другой перегородками, окрашенными и оклеенными обоями, потолки были задрапированы плотной тканью. Все это яростно пожирал огонь, из гущи которого слышался истошный предсмертный вопль, неподвластный никакому словесному описанию.
Позднее распространились слухи, будто за кулисами находились дикие звери. Никто из свидетелей не хотел и не в силах был допустить, что подобный вой могли исторгнуть глотки их сограждан.
Тем временем Мама Венера и гости Старков попрыгали из своей ложи в первом ряду на край сцены – с высоты шести или восьми футов. Софию Старк столкнул ее муж, и она, упав в объятия лейтенанта Гиббона, растянула себе лодыжку. Гренвилл Старк также спрыгнул на сцену, неструганые доски которой уже быстро поддавались огню. В последний раз Мама Венера его видела, когда он устремился вслед за едва ковылявшей женой к главному выходу, крепко прижимая к себе юного Джорджа. На следующий день в еще неостывшей золе внутри обугленного каркаса бывшего театра найдут два тела – взрослого и ребенка, – сплавленные воедино. Гренвилла и Джорджа Старков опознают только по отцовским запонкам из начищенного никеля с инициалами, которые от жара приобрели пурпурный цвет. София Старк растворилась в груде безымянного праха. Спасшийся лейтенант Гиббон скончался от ожогов спустя несколько дней. Именно он помог Маме Венере последней спрыгнуть из ложи на сцену. Говоря об отважном воине, она почтила его память паузой.
Сьюз Ван Эйн тоже пришлось совершить прыжок, и она вывихнула себе бедро. Никто, кроме Мамы Венеры, не слышал ее криков: Джейкоб Ван Эйн не промедлил с бегством ни секунды. Повинуясь инстинкту, разъевшему его душу, Джейкоб Ван Эйн сломя голову бежал из театра, и, только оказавшись в безопасности, оглянулся на пожар с мыслью о многолетней спутнице своей жизни.

Самостоятельно Маме Венере удалось выбраться из огня – но только один раз. Стоя в оцепенении над простертой ничком Сьюз Ван Эйн, она почувствовала, как кто‑то тянет ее за руку. Обернувшись, она увидела Мейсона. Он силой потащил ее через дверцу под сценой, где хранился реквизит, а само пространство использовалось для различных сценических эффектов. («Ну и потеха! – вмешалась Элайза Арнолд. – Нужно было нырнуть в люк, куда проваливался призрак в нашем „Гамлете“. Забавно, ничего не скажешь».) Согнувшись в три погибели, они пробирались вперед под полыхавшей сценой. Рубашка Мейсона была порвана, и Мама Венера видела, как на покрытой рубцами от порки кнутом коже на спине Мейсона вздуваются и лопаются пузыри. Огонь опалял волосы у него на голове, и они искрами сыпались в разные стороны. Самой Маме Венере доставалось, конечно, не меньше.
Очутившись с Мейсоном во дворе, ошарашенная Мама Венера столкнулась с Джейкобом Ван Эйном, который спросил, где его жена.
– Как сейчас его слышу, – продолжала рассказ Мама Венера. – Во дворе ад кромешный, во тьме красное зарево, а он пристал к нам с расспросами – вынь ему жену да подай, будто мы ей сторожа какие.
Я ему твержу – она там, на сцене, ждет его и зовет. А потом… а потом помню только: вдруг мы опять под сценой, мы оба с Мейсоном недожаренными ребрышками провалились сквозь рашпер прямехонько на угли… Дьявол забери этого негодяя! Подступил к нам вплотную, вцепился мне в плечо, вдавил платье в кожу – клочья ткани там остались и по сей день – и шепчет мне прямо в ухо, чтоб никто не услышал, какой он трус: иди, мол, обратно и приведи ее мне сюда. Не скажу, чтоб он очень уж грозился, но не без того. Разворачивает меня в сторону этого адского кострища и пихает в спину, нашептывая: «А ну давай иди… Иди, да поживее!»
И я, будто охотничья сучка, пошла за добычей. Пошла! Ох и дура же я была, что послушалась этого белого! А Мейсон, вот уж дурачок, добрая душа, поплелся за мной обратно в это жуткую жаровню, когда ее подпоры из кирпича тряслись, будто ноги у жеребенка.
Мама Венера расчесывала волосы Элайзы с той же свирепостью, что и рассказывала, но тут ее проворные руки замерли. Элайза Арнолд не протестовала.
– Мы проникли внутрь тем же путем, что выбрались. Сцена сгорела, но еще не совсем. Крыши уже не было, дым свободно валил наружу громадными серыми волнами – такого шторма и на море не случается. Клубы крутились и взвивались со страшным свистом. Сильнее урагана я сроду не слышала. И господь не приведи хоть еще раз услышать… А какой вой и плач стоял – ох, сердце разрывалось. Люди не задыхались в дыму – его тут же уносило вверх; нет, они горели заживо, сгрудившись в кучу у выхода, и царапали дверь, будто коты в мешке, и гибли под лестницей, которая на них рушилась. Там они стояли и смотрели на себя, как сгорают. Будто индюшки под ливнем, ох, пока их не затопит… Некоторых раздувало как беременных – что женщин, что мужчин. Один мужчина – я знала его в лицо, а по имени нет, белый, – так он лежал под балкой, которая размозжила ему голову, что твое яйцо, и… и мозги у него текли, точно зимний сироп. А глаза были открыты и провожали меня взглядом, когда я подобралась к старой Ван Эйн, которая там лежала, как на погребальном костре.
По первости я решила, что она померла. Где уж иначе? И наладилась снова обратно, пока сцена не обвалилась. Потом присмотрелась – гляжу, а она шевелится. Может, думаю, пламя к ее платью подобралось, но нет – не так. И впрямь шевелится – чудно эдак, но шевелится. Подползла поближе, как смогла. Вглядываюсь через огонь ей в лицо, а лица у нее больше нет. Жаром отовсюду так и пышет и печет ее как в духовке, уши съеживаются, а потом бриллиантовые серьги с них падают. Модный гребень в ее взбитых волосах – их тоже больше нет – вплавился ей в макушку, и раздувшаяся кожа блестит, словно жиром намазанная. Нос превратился в свинячий пятачок. Губы разбухли вдвое обычного и напружились, а зубы оскалены в улыбке, будто от удовольствия. Я‑то понимаю, это не так, она уже покойница! Но все еще шевелится! Ноги у нее сгибаются и поджимаются коленями к груди. А потом, когда пламя поджарило мышцы, руки тоже сводит вместе – как будто она собралась боксировать!
Чудно это было – ох как чудно! Делает обеими руками выпады, будто на ринге, а сама уже померла. И мне никак поближе к ней не подобраться, разве что на сцену нужно влезть, да только зря все это, потому как сцена с треском и грохотом рушится. Ба‑бах!
Стою, озираюсь вокруг. Дыма нет, но пекло, пекло такое, будто ты на задней стороне солнца. Кличу Мейсона. Пытаюсь скорее его окликнуть; воздух такой раскаленный, что не продохнуть. Нельзя его глотнуть – обожжет все внутри. Не вижу ничего – будто шило в глазах. И в голове мешается, одна только мысль – вот‑вот умру, прямо сейчас.
И тут… тут вдруг она. Голышом, тело белеет сквозь волны жара, черные волосы змеятся по воздуху. Усмехается, точно супруга Сатаны – явилась звать его к ужину. (Собственное описание Элайза Арнолд сочла особенно выразительном.) И тычет на меня сверху пальцем. Мне и вздуматься не могло, что она неживая, у смерти еще не было времени отрастить ей когти, точь‑в‑точь как у дракона… Да‑да, она тут как тут, преспокойнехонька как ни в чем не бывало, словно ни для чего другого вышла, как только раскланяться.
Что я делаю? Иду к ней. Почему – не знаю, просто иду. Я ее знаю. Она та актриса, о которой все толковали: вот, мол, как грустно, что оставляет двоих сирот. Умирает? Ох, да. Мне и невдомек, что вижу сквозь пламя покойницу. Но я ничуть не испугалась. Ничуть. Вокруг меня все трещит и хрустит, а я иду к ней и думаю: вот она, смерть. Если бы не боль – а уж как было, детка, больно, – то совсем не страшно, смерть – это же так просто.
Но я, конечно, не была мертвой. Она была, а я нет.
При этих словах я почувствовала облегчение.
– Так, значит, вы… вы не мертвая?
Самой мне было не разобраться: один передо мной призрак или два?
– Нет, – ответила Мама Венера, – я не мертвая. Но ближе к ним любого из живых.
Рассказывать ей осталось немного.
Вокруг бушевал ливень из огня, щепок и плоти. Зловонный запах паленого мяса выворачивал внутренности наружу, кровь бурлила у нее в сожженном горле. И все же Мама Венера шагнула навстречу актрисе, которая парила в воздухе, да иначе и быть не могло, поскольку сцена исчезла.
Внезапно горящие боковые драпировки из алого бархата сорвались с крючьев и мгновенно окутали Маму Венеру. Они бились вокруг нее кровавыми крыльями. Последнее, что она помнит, это то, как ее обволокло пламенем. И еще помнит голос. Голос, возвестивший о спасении.

12
Рабыня за пенни

После пожара были проданы две рабыни – Мать Венера пошла за пенни, а Плезантс купили с четырьмя уцелевшими детьми.
– А Мейсон? – спросила я.
Черная вуаль медленно качнулась в одну сторону, потом в другую. Нет.
Так я поняла, что Мейсон не выбрался из огня.
– А что же?.. Как вам?..
Я запнулась, не докончив вопроса, как же все‑таки Маме Венере удалось выжить.
– Что да как, сама не знаю. Лучше скажу, что нашли меня не сразу – стены уже давно обрушились, а я лежала возле груды горячих кирпичей. Поначалу, видно, приняли меня за мертвую. Вся моя одежда сгорела, а пылавшая ткань окутала меня будто в пеленку, сшитую из крови. Меня, наверно, оставили лежать на месте, а занялись белыми – из тех, кто выжил. Мертвые чернокожие не в счет и до умирающих чернокожих дела мало, раз уж есть мертвые белые, а если умирающие белые, то и подавно, верно?
Тут, помнится, я прямо обратилась к Элайзе Арнолд:
– Это вы вынесли ее с пепелища?
Мне не терпелось дознаться. Понимая это, Элайза с наслаждением тянула паузу.
– Сдается мне, она немногим больше меня помнит, что тогда было да как, – вмешалась Мама Венера. – Только не желает признаться.
Услышав это, Элайза Арнолд, словно по сигналу, отвернулась от нас со скучающим видом и принялась корявыми тыльными сторонами ладоней вычесывать из волос остатки листьев и сучков. Очень скоро ее руки запутались во всклокоченной шевелюре, и Мама Венера поднялась с места прийти ей на помощь.
– О чем мы толковали, если толковали, не знаю, – сообщила Мама Венера. – Но почему‑то я догадалась, чего она от меня хочет взамен, верно? Когда очнулась в корчах от боли, вышло, что я уже пообещала приглядывать за детишками этого алого ангела. – Она рассмеялась. – Ну и ну! Очнулась, ни жива ни мертва, и вообразила, будто ангел сошел с неба меня спасти. Ангел, тоже мне. Тьфу.

Мама Венера долго той ночью распространялась о дубильных ваннах – медных бочках, наполненных крепким чайным настоем, в которые ее погружали. Кроме примочек и самых бережных перевязок, других средств не находилось. Или же о других не знала Фанни, взявшаяся ухаживать за своей подругой.
– Так это Фанни… Фанни вас купила?
– Нет, детка. Фанни была не свободней меня. И не могла бы меня купить, даже за пенни. – Она с трудом подняла руки и попыталась ими взмахнуть, указывая на особняк и, намеком, на его владельца. – Вот этот самый голландец меня и купил, когда я еще и не знала, что меня на продажу выставили. И вот когда я, сонная, мокла в своей бочке – ох, детка, словом не описать, какая жуткая была эта боль… – мокла, тряслась от дрожи и дивилась путям Господним, приходит к Фанни один белый человек. Да ты его знаешь, пускай только по имени.
– Я? Нет, я никого не знаю.
– Ну да, рассказывай. Это ражий, рыжеволосый крепыш Джон Аллан – острый, будто только что отточенный нож. Тогда он не очень‑то процветал, пока еще деньги на него не свалились. Угу. И молодой Джон Аллан выследил меня ради дядюшки – Голт его звали, – который торговал рабами исподтишка, с задней двери своего магазина. Явился он известить Фанни, что вместе с богатым дядюшкой занят распродажей всего имущества Старков. Мол, все они на том свете и никого из родичей нет – заявить права на наследство. И вот этот Аллан говорит Фанни: делай, что тебе велят, поскольку ты «укрываешь беглянку» и всякое такое. Укрывает беглянку, слыхали? Будто я краденая лошадь. Это я‑то! Ведь мне и глаза было не приоткрыть – поглядеть, что там на небе – солнце или луна. «Кого я укрываю?» – спрашивает Фанни. Я, конечно, все это слышу, лежа в бочке за ширмой у очага. «Мать Венера Старк, – называет Джон Аллан имя, которое сроду моим не было, – была продана некоему (тут я слышу, как он шуршит бумагами)… некоему Джейкобу Ван Эйну». А потом вдруг просит Фанни поставить подпись. С какой стати? Не знаю. А Фанни хоть и неграмотная совсем, но ставит значок там, где указал этот рыжий шотландец. Хитрость это или нет – но что ей оставалось делать?
– Рабыня за пенни, – хохотнула Элайза Арнолд.
– За пенни, так‑то оно так, и сделку совершил тот самый мастер Аллан, у которого теперь твой сыночек Эдгар, угу. Хотела бы я знать, чего он еще в этом доме натерпится?
Актриса не нашлась с ответной репликой.
– И вот я здесь сижу, здесь живу. В этом большом доме, где хозяин – человек, который заплатил пенни, чтобы меня укрыть и дать покой.
– Потому он вас и купил?
– Может статься, наверное не скажу, толком мы ни разу с ним и словом не перемолвились. Но притвориться, будто он в услужение меня взял, ему бы не удалось. Стоит только на меня разок глянуть – непригодна я ни для какой работы. Днем с постели лучше и не подниматься, бедная моя кожа солнца не выносит, и свет глаза режет. Я и с нуждами своими без Фанни никак бы не справилась. А уж она‑то мне помогала как могла.
– А Плезантс тоже? – спросила я.
– Плезантс? Нет, детка. Ни разу не заходила. Да ее хозяин не отпускал, держал в ежовых рукавицах. Не вырваться, даже если бы и захотела.
– Не очень‑то и хотела, – добавила Элайза Арнолд.
– Ну уж нет, – возразила Мама Венера и продолжала: – Голландец держал меня в укромном холодном подвале, будто корнеплод. В темноте, как он и надеялся, я усохла и сморщилась и ни о чем никому не проговорилась. Но вместе под одной крышей мы с этим голландцем и месяца не прожили – и с сердцем, и с головой у него сделалось неладно, винтики завертелись не в ту сторону.
– Ого, – вставила Элайза, – зато ему самому вдоволь пришлось повертеться. Я уж об этом позаботилась.
– Ей бы только бахвалиться. Не знаю, что она там с ним сотворила, если вообще смогла. И знать не желаю, угу. Думаю, совесть его замучила, разъела душу… как могильная плесень.
– Хмм! – Это сравнение покойница явно не одобрила.
– И совесть толкнула его на доброе дело. Человек он был неплохой, нет, но поступил низко – заставил меня и Мейсона вернуться в огонь, угу. Не скажу, что он должен был пойти сам – каждый должен сперва свои раны зализывать, верно? – и все ж не надо было ему меня заставлять. Но теперь об этом волноваться незачем. Что случилось, то случилось, я недолго здесь пробыла. А голландец вдруг взял и снялся с места – подался в другие края, а все это (Мама Венера повторила свой жест)… Все это оставил после себя и по закону прописал, чтоб я могла спокойно тут жить. Никто меня не сгонит, сколько ни проживу.
– И взамен вы сохранили тайну Ван Эйна? – спросила я. – О том, к чему он принудил вас с Мейсоном?
– Сохранила тайну? Может, и так, да только потому, что никто ни разу меня не спросил. Тайну? Вот еще. Мне что за дело, какой там у белого камень на душе? Тьфу.
– Не думай, будто он подарил ей этот дом по доброте душевной, – вставила актриса. – Mais non! Совершил сделку, и притом выгодную: успокоил совесть и обеспечил молчание единственного оставшегося в живых свидетеля своей трусости. Ловко вывернулся, ничего не скажешь… Старина Ван Эйн, конечно же, рассчитывал, что его поджаренная рабыня скоро умрет. И уж, вне всякого сомнения, полагал, что мозгами еще попользуется. Увы, – Элайза вздохнула, – не произошло ни того ни другого.
Тут она, хотя никто ее об этом не просил, произнесла целый монолог о совести:
– Совесть – ммм… пожалуй. Совесть мучила Ван Эйна сильней, чем других, через эту дверцу я и проникла к нему в душу, но позволь доложить тебе, ведьма, что обыкновенное чувство раскаяния охватило весь город. Угрызения совести что кресло‑качалка – вроде как двигаешься и подталкивает оно тебя вперед, а с места никуда.
Элайза Арнолд описала, как жители Ричмонда, пока руины на Академи‑сквер все еще продолжали дымиться, подвергли себя наказанию – «чисто пуританский порыв», уточнила она. Еще не всех мертвых опознали, не весь пепел просеяли, но всякая деловая деятельность в городе прекратилась. Постановили закрыть все танцевальные залы и прочие места для развлечений на четыре месяца, в противном случае налагался апокалиптический штраф в 6 долларов и 66 центов за каждый час веселья.
Когда выяснилось, что опознать все трупы не представляется возможным, решили похоронить их в общей могиле. Требовался и поминальный монумент.
– И что, кроме воздвигнутой церкви, – вопросила Элайза Арнолд, – могло бы освятить это место, искупив тем самым грех развратного сценического действа? Разве театр – не биржа блудниц? А кто такие, вообще говоря, актеры – кто они? Распутные, безнравственные типы!
Из‑под вуали Мамы Венеры послышалось сдавленное хихиканье, но я разобрала и слова:
– Вообще говоря, да, угу.
Элайза подплыла ближе к очагу, отчего зола взвилась, закрутилась столбиком и осела на коврик, запачкав золотые кисточки по его краям.
– «Божья кара» – вот как они это назвади. Проповедники на каждом углу возвещали, что пожар не что иное, как небесное возмездие городу, погрязшему в мирской суете. Ха! Ричмонд? Погряз в мирской суете? Но не важно. Посещение театра было сочтено грехом и преступлением. А мы, его насельники, – шутами, блудницами и шлюхами.
– И безбожниками, – вставила Мама Венера. – Не забывай об этом, угу.
Элайза продолжала декламацию:
– «Преступный по природе и злокозненный по воздействию» – вот что такое театр! Какой идиотизм! В итоге пришли вот к чему: «Да будет прибежище греха и разврата посвящено восхвалению и почитанию всемогущего Отца Вседержителя! Да воздвигнется на пепелище храм Божий!»
Яростный порыв ветра раскрыл книги, которые Элайза Арнолд спихнула на пол, и быстро перелистал страницы. Масляная лампа зачадила и погасла. Оконные стекла задребезжали. В дымоходе засвистел сырой ветер. Плеск дождика во дворе аккомпанировал дальнейшим излияниям ходячего трупа:
– Построить церковь постановили Джон Маршалл и иже с ним – grandes этого жалкого городишки. А под ней, у главного входа, поместили громадный ящик из красного дерева, куда сгребли весь пепел. Теперь все мертвецы покоятся, – тут Элайза показала своей вывернутой клешней на окно по направлению к той самой (я это поняла) церкви, в которой я сегодня была, – под церковью Поминовения, где хорохорятся епископальные пастыри. Мерзость одна, вот что!
К ее мнению я готова была присоединиться, однако Элайза имела в виду, конечно же, не только архитектуру здания, наделенного множеством углов, дабы уязвить Пифагора. Но я не сказала ни слова, выжидая, пока актриса выдаст концовку:
– И вот так театр стали считать гнездовьем Сатаны, и так церковь опечатала место, где процветало театральное искусство. Ни единого спектакля за целых восемь лет.
– Бедняжка, тебе и некуда стало являться, что иль кого посещать – разве что сына своего. А мне это по нраву. Обхохочешься!
– А ты, прислужница, смотрю, расхрабрилась! Не рассказать ли мне о том, какой еще большей развалиной ты когда‑то была… не поведать ли этой ведьме, кто дрожал и трясся, кто обмочился и обмарался, когда я в следующий раз явилась? Рассказать?
Актриса вихрем пронеслась по библиотеке и взгромоздилась на изогнутую спинку дивана. Когтями вцепилась в подушечку, набитую конским волосом, а пятки вдавила в обивку. Верхнюю часть ступней она задрала кверху – и поберечь, и продемонстрировать вросшие в мякоть ногти. Колени она то сводила вместе, то разводила, вспомнив, в какое расстройство чувств ввергло меня зрелище ее паха с признаками пола.
Наконец она заговорила:
– Я долго ждала, прежде чем снова показаться.
– А почему бы нет? У тебя, дамочка, целая вечность в запасе, угу.
– Я ждала и все гадала, не сделала ли опрометчивый выбор, опасалась, что придется побороться с ее религиозными сантиментами. – Актриса кивнула на Маму Венеру. – Она меня и слушать бы не стала, если бы приняла за посланницу дьявола. Точнее, гадала, какую практическую службу она сослужит в качестве суррогата. Наверное, я не слишком проворно выволокла ее из пламени – и она, такая обгоревшая…
– Так это вы вызволили ее из театра?
При жизни Элайза Арнолд, по‑видимому, не раз имела дело и с худшими надоедалами.
– О вызволении нет и речи, – осадила она меня ледяным тоном. – Я говорю сейчас о спасении и, если мне предоставят такую возможность, продолжу.
Я согласно кивнула, и продолжение действительно последовало:
– Мне пришлось навестить Ван Эйна всего лишь дважды – ну, может быть, трижды, прежде чем я заставила его балансировать на краю пропасти. Да‑да, подстрелить этого стреляного голландского воробья оказалось проще простого. Меня и вправду осенило вдохновение, когда я решила сыграть гостью из преисподней, в полусне явившуюся к супругу клеймить и проклинать его за трусость. В итоге он принял на себя позор всего города, а в соединении со своим собственным… одним словом, он совсем спекся. Я заслала его на берега Чесапика, и там он еще долго подзадержится – во всяком случае, через этот порог ему не переступить. Отправиться‑то он отправился, но не раньше, чем я – в мертвенном обличье не столь благостно усопшей Сьюз Ван Эйн – велела ему «устроить жизнь добросердечной негритянки, которая пыталась вывести меня из ада». – В голосе Элайзы зазвучали какие‑то подозрительные нотки. – И вот таким образом Мама Венера водворилась под этим кровом, где ей предстоит прожить долгие, долгие годы. А как меня за это отблагодарили? Да никак, прямо скажу. Но ничего…
– Тьфу! – плюнула Мама Венера. – Годится ли лишить человека и разума, и собственного дома, коль скоро мне и любая лачуга у реки подошла бы ничуть не хуже?
– Неблагодарная тварь!
Перепалка продолжалась еще долго, пока обе не выдохлись до конца, и тогда заключенное перемирие позволило спорщицам по очереди довести историю до конца.

Прошли годы, прежде чем Элайза Арнолд вернулась.
– Огонь дал мне умение предвидеть, а я никак не могла к нему привыкнуть. Кто‑то родится в сорочке ясновидящим, но со мной это иначе было. Я знала обо всем наперед, и только. Видела, что случится, до того, как оно случится? Но мало что случалось, ведь кто я была – труп трупом, только без гроба, угу. Вся жизнь была в ожидании ангела, которого я видела. И вот потом она явилась – ангел, как же. Нет, сначала пришла не она. Не она. Розали. Как‑то я выглянула в окно и вижу во дворе какую‑то козявку – разгуливает себе по‑хозяйски, как будто у себя дома. Совсем еще малявка, это ведь уже давненько было, верно? Я ее подозвала, она вошла в дом – ни капельки не боялась. И я сразу к этой девчонке приросла. А она вскоре стала заскакивать все чаще и чаще, потому как Фанни, да ладно… Со мной Фанни до того ухайдакалась, что начала мне смерти желать. Не по злобе, нет. Скорей из жалости, и я ничуть ее не виню, потому как сама давным‑давно того же себе желаю. А потом Фанни навсегда уехала, продали ее в Петербург. И что мне оставалось? Вставать кое‑как, устраивать себе чайные ванны, шариться по двору, выискивать что‑нибудь для похлебки? А тут Розали – душенька моя Розали, голубушка – стала приходить ко мне изо дня в день помогать, хотя сама была еще совсем соплячка. Девяти – ну, может, десяти годков.
– Она приходила вместе с… вами? – Я обратилась к Элайзе Арнолд, но ответила Мама Венера, и довольно резко:
– Нет, не с ней.
– Но я эту девчонку посылала, – пояснила Элайза таким тоном, будто говорила о ком‑то незнакомом, а не о дочери.
– Вы… с ней говорили?
– Говорила? Не совсем так.
– Так ли, не так, – продолжала Мама Венера, – но девочка ко мне приходила, и я очень ей радовалась; я и помыслить не могла, что она Сатаной послана и что мне положено за ней приглядывать. И вот однажды я поняла, что скоро эта явится, угу. Началось все с жуткой ломоты в голове, какую и ведрами можжевелового чая не вылечить. Я поняла и то, что вовсе не ангел ко мне нагрянет – больно мрачные были предчувствия. По правде, ждать ее было куда страшней, чем воочию увидеть. Страшнее знать, что она придет, чем увидеть, что она уже пришла, верно?
Я ответила, что мне это понятно: так оно было и на самом деле. И спросила Элайзу, почему она так долго медлила с возвращением.
– Детка, – вмешалась Мама Венера, – ясно почему, и я объясню. На что я была ей нужна, потому как ее Эдгар снова был здесь, в Ричмонде, и жилось ему распрекрасно. А что до Розали, то…
– Девчонка, – перебила Элайза, – торчала все время тут, в Ричмонде. Сначала тут был и Эдгар, но потом, потом, к великому сожалению, отплыл с Алланами в Англию обучаться там, пока шотландец безуспешно пытался основать филиал своего бизнеса. И я не видела моего возлюбленного, восхитительного, великолепного Эдгара целых пять лет! Но, Мама, разве Эдгар не возвратился сущим ангелом, изысканно утонченным?
– Так‑так, хозяйка… Коль вы говорите, значит, так оно и есть.
– А Розали? – спросила я.
– У Макензи она воспитывалась, да и посейчас, наверное, у них. – Элайза перевела затем разговор на Генри, который покинул Балтимор в раннем возрасте и пустился в странствия по миру, а где он теперь – ей неведомо. – Все, что мне известно о моем дорогом Генри, я почерпнула из его писем Эдгару, но пишет он в год только раз или два – таковы, во всяком случае, мои сведения.
Мне стало тошно при мысли, что я сидела за тем самым письменным столом, который Элайза время от времени обшаривала. Я представила, как она – с ее никчемными руками – при помощи зубов разворачивает страницы, исписанные Генри, обдавая их своим мокрым гнилым дыханием. Алланам и в голову не могло прийти, что в их дом наведывается призрак.

Фанни уехала. Мейсон был мертв.
– А что с Плезантс? – спросила я.
– Плезантс очень горевала о Мейсоне, – проговорила Мама Венера. – И стала меня винить. А я не могу ее осудить, ведь Мейсон – он один раз из огня выбрался, этого бы куда как хватило, если бы не я, ведь он за мной снова туда полез, и вот…
– Но вас заставили пойти… – начала было я и осеклась.
– Плезантс. Она потеряла любящего брата, а с ним лишилась и души, и красоты. Так, по крайней мере, ее хозяин решил. Ему сказали, что она от горя сделалась уродиной. И он захотел ее продать. Ох, как же она упрашивала изо всех сил позволить ей взять с собой сестер и братьев. И как же она потом желала, чтобы этого не было, потому как все они… Ох, невмоготу об этом говорить, даже и посейчас. Плезантс, – заключила Мама Венера, – была красавицей каких поискать, и никакой душевной хвори нипочем бы ее красоты не попортить… Не думай, что я о благословении толкую, детка, вовсе нет. Проклятие – вот что тут было. И оно все еще есть, поняла? У Плезантс и ее братьев и сестер родителей не было. Вернее, была мать, родившая пятерых детей от двух мужей, и кончила она жизнь тяжело. Черного она любила, да, а вот белого? Да нет, ничуть. Уж больно грубо с ней обходились.
Мальчики – Мейсон и двое подростков – Юстис и Дженьюэри – были чернокожими, как их папаша, а у Плезантс и малышки проглядывала белая кровь. За них дали бы хорошую цену. Но Плезантс заявила, что себя порежет и сорвет распродажу, если ее братьев и сестер будут продавать отдельно. Так она и поступила. Их продали вместе, чохом. Мальчишек отправили работать в поле. А Плезантс и девчушка – ей еще далеко было до кровей, – они неплохо окупились, потому как купили их… для иных целей, поняла? Малышку взрастили в теплице – цветочек, чтобы в нужное время его сорвать.
– Что верно, то верно, сорвали. – Элайза откинула голову назад с намерением расхохотаться и чуть не потеряла равновесие. Выпрямившись, она повернулась ко мне: – Все еще не догадываешься, как ее зовут? Неужто не ясно?
Из‑под черной вуали послышалось разъяснение:
– Юстис и Дженьюэри, как я сказала, купили для работ в поле. А вот Плезантс и малышку Селию – для спальни. Спальни Огастина Бедлоу. Отца Толливера Бедлоу – человека, известного тебе как мистер Хант.

13
В поисках сна всхожу по лестнице

Когда я покидала компанию, пробили часы – кажется, два раза.
Мама Венера сказала мне, что наверху для меня готов ночлег. Провести ночь (наверняка бессонную – уснуть я вряд ли смогла бы) мне предстояло в комнате в юго‑восточном углу второго этажа, окна которой выходили на задний двор и улицу около особняка Ван Эйна. Эту новость я восприняла с облегчением, перспектива вновь оказаться в подвале внушала мне ужас. Куда лучше, подумалось мне, взойти по лестнице в спальню, где давно никто не ночевал. Куда приятней спать одной, чем ютиться возле Провидицы в подвале. И когда Элайза Арнолд поднялась с места, чтобы меня проводить, постель рабыни показалась мне самым желанным местом.
– Ступай, детка, ступай, – подбодрила меня Мама Венера, видя, что я мешкаю на пороге библиотеки. – Спи спокойно, пока не проснешься. – Она кивнула в сторону Элайзы, словно хотела заверить меня, что с ней я буду в безопасности и смело могу отправляться следом. – Завтра оно все и начнется. Я разорву эту цепь, какую вовек и ковать не следовало. Освобожу эту девочку, которую так долго мучил младший Бедлоу. Слишком поздно, наверно, для Плезантс, но сестру ее я могу спасти – и спасу. – Мама Венера, прежде чем забрать лампу, притушила огонек до слабого мерцания. – Мы должны все силы поднапрячь ради этого и без проволочки, поняла?.. А пока поспи. Иди давай.
И она тяжело зашаркала в темный коридор, оставив меня наедине с Элайзой Арнолд.

Мы взбирались по винтовой лестнице. Я старалась не дышать из‑за обдававшего меня трупного зловония, которое неслось словно с ладьи Харона.
Я двигалась по широкой стороне расходившихся веером ступеней. Элайза придерживалась перил, где проступь была уже. Ее руки бессильно свисали по бокам, ноги тоже плохо повиновались, а пальцы глухо отбивали такт по ковру с каждым подъемом, будто метроном, отмечающий наше восхождение. Обломки ногтей усеивали лестницу золотыми крупицами.
В нише лестничного колодца помещалась черная Мадонна, с мольбой воздевшая руку.
В коридоре на втором этаже была разостлана ковровая дорожка, походившая на полосу дерна – плотную, ярко‑зеленую, по бокам которой находились половицы из цельных сосновых досок. Газовые рожки не были зажжены. На стенах не висело ни одной картины. Ниже панелей стены были окрашены в матово‑голубой цвет, выше – в черный или в цвет индиго. Коридор напоминал подводное царство, и тишина в нем стояла, как в океанских глубинах.
Я проследовала за Элайзой к сводчатой двери в конце коридора. Здесь моя комната. Я догадалась об этом потому, что там горел свет. Полоска его виднелась в щели под дверью.
У двери Элайза остановилась спиной ко мне на расстоянии трех или четырех шагов, пока я дивилась ее костлявым плечам, выпиравшим ребрам и слегка обвисшим ягодицам. При скупом освещении кожа ее казалась синеватой, как у того, кто голым побывал на холоде. Или же она, подобно пиявке, высосала этот оттенок со стен?
Почему же она остановилась? Там, в комнате, есть кто‑то – или что‑то? Вернулась Розали – повидаться с умершей матерью? От этой мысли внутри у меня похолодело, но, пока я ее обмозговывала, Элайза попыталась ухватиться за дверную ручку. Вот только руки у нее для этого не годились.
Могла ли она беспрепятственно проникнуть в комнату? Возможно. Могла ли обратиться в пар и просочиться внутрь? Вероятно. Однако вместо этого она шагнула назад и жестом велела мне взяться за ручку. И получилось так, что я первой вошла в эту угловую комнату и увидела там…
Нет, никого там не оказалось. И ничего, разве что:
Квадратная комната без мебели, стены с некрашеной штукатуркой. В дневном свете можно было бы увидеть на них прихотливые узоры из трещин и пятен. Пол сколочен из длинных толстых досок, которые сгодились бы для корабельного плотника, сплошь в царапинах и потертостях, указывавших на прежнее расположение мебели. Теперь и следов ее не было. Никаких украшений вообще, кроме прочных оконных рам, покрытых шелушившейся темно‑кровавой краской, хлопья которой лежали на полу.
В углу комнаты стояла зажженная лампа. Я взяла ее и обернулась к Элайзе Арнолд, но она… исчезла. Или же так казалось.
Справа от двери находился альков – ниша в стене. Он был задернут занавесом из темно‑голубой парчи с серебряной бахромой. Подобная ткань хорошо защищает от солнца, и я догадалась, что внутри алькова стоит кровать.
Элайза свернулась кошкой на краю постели. Матрац был набит не соломой, но пером, простыни были явно несвежие.
Элайза сидела, подогнув ноги под себя и вывернув ступни наружу, бедра ее выглядели глубоко впавшими и затененными, несмотря на то что я поднесла лампу вплотную к ней. Она склонила голову на плечо – и, верная амплуа инженю, вполне могла бы похлопать своими длинными черными ресницами.
– Вы спите здесь? – спросила я.
Глупее вопроса нельзя было придумать, и она тотчас дала мне это понять.
– Сплю? Ты так это называешь? Занятные же вы, паписты. – Она провела тыльной стороной ладони по покрывалу и, изловчившись, как смогла изловчиться, по нему похлопала. Приглашающе. – Non, enfant, я здесь не «сплю». Спать здесь будешь ты.
– Но тогда, – сказала я, для большей ясности высоко приподняв занавес, – прошу вас уйти.
Я надеялась умыться над тазом из полного кувшина, надеть чистую сорочку, взглянуть в зеркало, насколько позволяло мое дезабилье. Вместо того – только постель, и ничего больше. Что ж, немедля нырну в нее, как только изгоню ее теперешнюю обитательницу.
– Вы намерены возвратиться на ночь в землю? – многозначительно поинтересовалась я.
– Пожалуй, что нет, – ответила Элайза Арнолд. – Есть у меня материнские заботы. Пожелаю вам покоя.
Тут пронесся леденящий порыв ветра – словно сама смерть взмахнула крылами, – чуть не вырвавший из моих рук занавес. Я едва не выронила лампу.
Обведя взглядом комнату, Элайзу Арнолд я нигде не обнаружила и все же знала, что она еще здесь. Холод пронизывал меня до костей. О, какая жалость к детям По меня охватила… за что им эта симуляция материнства?
– А они знают?.. – обратилась я в пустоту. – Они могут вас видеть?
Ответ донесся со стороны двери, которая захлопнулась, когда Элайза покинула альков. Не могу сказать, что я слышала какие‑то слова – нет, но тем не менее ответ был получен. Как всегда, Элайза Арнолд пренебрегла множественным числом, а равно и местоимением женского рода – она имела в виду только Эдгара:
– Он не знает. Не может меня видеть.
Я повернулась лицом к Элайзе (ее присутствие ощущалось совсем близко). Призрак на моих глазах начал уплотняться. Что, она состоит из одного лишь… холода? Дверь и стекла задрожали в своих рамах, меня тоже бросило в дрожь.
Вопрос:
– Ты знаешь моего Эдгара?
– Знаю, хотя и не очень хорошо.
– Это несравненный гений, как тебе известно.
Я промолчала – не нашлась с ответом. Говорить правду было не слишком разумно. Если бы меня вынудили сказать свое мнение об Эдгаре, оно вряд ли пришлось бы по душе его матушке. Это Элайза поняла из моего молчания и отрубила:
– Нет, конечно же неизвестно.
Стужа усилилась. Мне пришлось с ног до головы завернуться в занавес.
– Гения способен распознать только гений. А ты, моя Геркулиночка, всего‑навсего ведьма. Игра природы… Гениальности, боюсь, тут ни на грош.
– А потребен гений для того, чтобы полусгнившей вставать из могилы? – вырвалось у меня от обиды.
Заслышав такое, актриса уплотнилась – вернее, отвердела еще заметней. Она надменно тряхнула гривой и выгнула спину. (Ее позвоночник, растягиваясь, при этом хрустнул.) Упершись руками в бока, она решительно заявила, что в свое время ее гениальность была доказана. Валясь с ног от усталости и насквозь промерзнув, я желала только одного – поскорее спровадить нечисть из спальни – и потому, набравшись бесстрашия, отмела ее притязания с жестокостью, на какую только была способна. Перечеркнула и ее гениальность, и гениальность ее сынка простым вопросом:
– А Розали? Что скажете о Розали?
Рвануло мокрым, хлещущим вихрем. Я быстро шагнула к запертой двери и распахнула ее, чтобы ничто не помешало уходу мертвой гостьи. Когда ветер улегся, я закрыла дверь и задвинула щеколду.
Тишина. Спокойствие. Замирающее дыхание смерти.
Да, она ушла. Вне сомнения, идолопоклонничать у ложа спящего Эдгара.

Пробудил меня одинокий крик петуха.
За портьерой было темно, но солнечные лучи высветлили серебряную бахрому. Опять то же самое – со двора доносилось беспокойное кудахтанье.
Я сбросила ноги в чулках на пол и встала с постели. Горьковатым оказалось пробуждение, отдававшее вкусом кофе. Из потрепанной портьеры посыпалась пыль. Неумытая, в заношенной одежде, я чувствовала, как мне передалась затхлость постели, в которой давно никто не спал. Я прошлась по холодным половицам к окну, гадая, не увижу ли из него реку. Увидела и реку, и Маму Венеру – за работой в обнесенном стеной дворе.
Со стороны реки через выбитые стекла потянуло ветерком. Прохладным выдалось это воскресное утро близкой осени. На небе ни облачка. Я, остерегаясь порезаться, опустилась перед окном на колени и стала наблюдать за Мамой Венерой. Черные куры копошились вокруг ее черной как смоль юбки.
Провидица длинной палкой чертила на земле перед курятником круги. Куры тем временем поочередно затихали. Привольно расхаживали только петухи, а среди них лишь один кукарекал, встряхивая гребнем в знак неудовольствия от восхода солнца.
Три начерченных круга – около пяти или шести футов в диаметре; первые два Мама Венера разделила на четыре части, а третий – пополам. В каждом секторе она нацарапала либо какое‑то слово, либо знак или символ, разобрать я не смогла. Возле каждого значка бережно поместила по зернышку. Затем, сунув палку под мышку, зашаркала к насторожившимся курам. Вытащив из кармана корм, стала подманивать их ближе к себе.
И вдруг – удар… Мгновенный, как бросок змеи. Ну и переполох же поднялся! Мама Венера ловко ухватила тощего курчонка.
Избранница была иссиня‑черного цвета. Я, признаюсь, немного устыдилась: это были те самые куры, которые меня перепугали, когда мы с Розали пробирались через живую изгородь. Теперь они присмирели и затихли, и только петухи разгуливали поодаль, роясь в земле.
Мама Венера с курицей в руке обошла каждый круг. Приговаривала ли она что‑то – не знаю, я не слышала, да и могла ли услышать бормотание из‑под плотной вуали? Наконец с усилием, наверняка для нее болезненным, она подбросила курицу вверх. Та с громким кудахтаньем, хлопая крыльями, слетела к кругам и тотчас принялась склевывать зерна, по одному из каждого круга, а затем вернулась к Маме Венере. Мама Венера снова взяла курицу на руки и стала медленно обходить круги, изучая написанное клювом пророчество.
Суматоха из суматох: Мама Венера раскидала на землю содержимое своего кармана. Куры, сталкиваясь и налезая друг на друга, начали драться за корм. Две курицы, взлетев, сцепились в воздухе. Тут подскочили петухи, и скоро темные перья заблестели от выступившей крови. Мама Венера молча наблюдала за яростным побоищем.
Ох, а затем вступилась и сама, ухватила непослушными пальцами курицу за шею и крутнула. Крутнула, чтобы сломать. Голова курицы на сломанной шее бессильно повисла, будто шнурок от ботинка.
Когтями птицы стерли начерченные на земле круги. Для верности Мама Венера, распугав прожорливую стайку, кое‑как затерла подошвами все следы своего магического искусства. Окруженная птицами со всех сторон, она остановилась.
При виде того, как приподнялась черная вуаль, я судорожно сглотнула слюну. Ясно, что меня заметили.

14
Предсказание

Заделаться привидением – штука самая простая. Я поняла это в первое утро, проведенное в особняке Ван Эйна. Перейдя от окна, где стала свидетельницей действий Провидицы, к другому, выходившему на боковую улочку, я заметила там рыжеволосого мальчонку в коротких штанах, который, закинув голову, неотрывно смотрел вверх. Возможно, он видел раньше, как я мелькнула в окне. Возможно, видел ночью свет лампы. Не суть важно; сейчас он не сводил с меня глаз, а я, должно быть, и вправду могла показаться призраком – помятая со сна, в растрепанных чувствах, да еще возникшая в окне верхнего этажа, о котором, несомненно, ходили всякие басни.
Мы простояли так, уставившись друг на друга, довольно долго. Наконец мальчишка не выдержал и дал деру. Улыбнувшись, я слегка ему посочувствовала – не из‑за того, что ему предстало эдакое зрелище (ведь это была всего‑навсего я), а оттого, что некому было подтвердить его рассказ. Понадеялась лишь, что он не выдаст свою тайну в поисках неофитов.
– Не наживешь себе неприятностей, – произнесла я вслух, и мое дыхание затуманило оконное стекло, едва пропускавшее солнечные лучи и покрытое многолетней пылью.
Итак, я тоже стала выходцем с того света. Я подпитаю легенду. Эта мысль вызвала у меня усмешку – ну и дурой же я была…
Далее: я спустилась по лестнице, желая простейших вещей – ватерклозета, чистой одежды, хоть какого‑то завтрака… и, наконец, встречи с моей необычной хозяйкой, которая уже приступила к делам нашего третьего совместного дня.
Из любопытства я подергала на втором этаже ручки нескольких запертых дверей. Иные из них были из стекла, с изощренной огранкой; другие из массивного фарфора. Одна взяла и отвалилась от первого же моего прикосновения, ее близняшка стукнулась о пол по ту сторону двери. Держа в руке этот трофей, будто сорванный плод, я задумалась об Элайзе Арнолд. Где‑то она сейчас? Будет ли она являться мне только по ночам, насылая лютый отвратный ветер и будоража дом с его обитателями?
Толкнув дощатую дверь, я оказалась в комнате примерно таких же размеров, что и уже мне знакомая. Она, собственно, ничем не отличалась от той, разве что окна выходили на передний двор. Гораздо меньше заднего двора, этот, заросший сорняками, был обнесен кривым штакетником, напоминавшим неровные стежки. Далее простиралась улица с канавами, через которые кое‑где были переброшены доски. На противоположной стороне находились конюшни – как я сразу догадалась, пустовавшие.
В комнате было полно мебели, распиханной по углам и закутанной в белую ткань. Выглядело это настоящим снежным ландшафтом: горные пики кровати на четырех столбиках, равнины низких комодов и долины кресел без подушечек на сиденьях. Я хлопнула кулаком по белоснежному сугробу. Кресло‑качалка пришло в движение, мелодичным скрипом нарушив тишину. Приподняла простыню. Полетели тучи пыли, а под ней я обнаружила два канделябра, снятые с цепей. Передняя спинка узкой кровати была приперта к стене и украшена резьбой в форме ананасов – пострадавший от времени знак гостеприимства. Вот только кого здесь радушно приветствовали и кто мог чувствовать себя вольготно в подобном месте?
Я спустилась вниз.

На гвоздике в сортире на три сиденья висел экземпляр «Инкуайрера» за девятое июля. Бумага пожелтела, но газета с траурной черной каймой все еще хрустела в руках. Я начала ее читать, хотя висела она здесь для куда более прозаических нужд, и хорошо помню вопросительный заголовок: чем мог бы Вседержитель, спрашивалось на первой странице, лучшим образом выказать Свою поддержку Американскому Эксперименту, нежели тем, что призвал бы к Себе двух зачинателей этого Эксперимента в один и тот же час? Это являлось только предположением (писал редактор), однако из Куинси (штат Массачусетс) пришло известие о том, что Джон Адамс скончался одновременно со своим преемником – Джефферсоном в торжественный день – Четвертого июля, когда праздновалась пятидесятая годовщина Независимости. Вне сомнения, эти кончины возвестили о некоем благословении свыше; вне сомнения, Америка – страна, отмеченная Богом… Или нечистью,  подумалось мне.
Справив необходимые дела, я вернулась в дом, где встретила Розали.
Она сидела за обеденным столом и теребила бахрому скатерти из черного крепа. Сегодня на ней была надета ярко‑красная блузка, хотя юбка из коричневой домотканой ткани, чулки и башмаки выглядели так, будто ночью их не снимали: юбка помялась, чулки спустились, а башмаки потеряли вид. К кончикам своих тонких длинных кос она прикрепила две широкие ленточки из набивного ситца; не сочтите меня мелочной придирой, но ради пущей достоверности портрета Розали Макензи должна заметить, что эти ленточки никоим образом не подходили ни к ее блузе, ни к ее юбке.
Розали со мной поздоровалась, но не успела я в ответ пожелать ей доброго утра, как она горестным тоном мне сообщила:
– Мама Венера говорит, что вам надо отправляться на юг.
– Сейчас говорит?!
У меня перехватило горло, и я вцепилась (похоже, изо всех сил) в изогнутую спинку кресла. Так же я отнеслась бы к новости, если бы о ней меня известила сама Мама Венера? Наверное, да. Меня охватило бешенство – не приступ помешательства, а просто прилив негодования. То есть я, без сомнения, выглядела разгневанной, однако на деле была донельзя расстроена и опечалена. До глубины души. Верно, от Ричмонда я многого не ждала, мое недолгое пребывание здесь в изобилии преподносило странные сюрпризы, и все же я надеялась тут остаться. Надеялась почувствовать себя в этом городе дома.
И вот меня извещают: уезжай. Была ли я удивлена? Пожалуй, нет. За ночь откровений наслушалась вдоволь. Существует некий план, а мне отведена в нем роль простой пешки… Да, в глубине души я, думаю, хорошо понимала, что покину Ричмонд. Опыт научил меня тому, что, скорее всего, это произойдет в спешке и втайне от людского глаза.
– Да, – повторила Розали, – на юг. Дорогая Геркулина, как мне тебя будет не хватать!
Розали вовсе не собиралась мной помыкать или хоть как‑то задеть мои чувства бесцеремонным оповещением. Она просто выпалила мне то, что услышала раньше. А теперь загрустила. У нее брызнули слезы. Неподдельные. Гнев мой улетучился, но горечь нелегко было вытравить, и, боюсь, я приправила ею мою следующую фразу:
– А распоряжение о моем отъезде исходит, вероятно, от куриц?
Розали глядела на меня озадаченно. Мой намек был ей решительно непонятен. Это мне стало совершенно ясно, когда глаза у нее вспыхнули, бледные губы раздвинулись в улыбке, и она воскликнула:
– Куры не умеют говорить. Они только кудахчут. Глупышка Геркулина!
Тут она зашлась в истерическом хохоте. Для одного утра это было уже чересчур.
– Я хотела сказать… – начала я, желая не столько объясниться, сколько ее урезонить. – Я хотела сказать, как только что видела…
Раздался страшный грохот. Я умолкла. Это Мама Венера, затаившись где‑то поблизости, намеренно швырнула на пол восточную вазу. (Я позже увидела этот пазл из осколков фарфора – красных, золотых, зеленых.) Понятно, для Розали куры были просто курами – и ничем иным.
Получив заслуженный щелчок, я прикусила язык. Розали, по своей привычке, принялась что‑то мурлыкать. Отнюдь не мелодично – скорее это походило на механическое постукивание. А вскоре послышалось уже знакомое мне тяжелое шарканье.
В комнату заявилась Мама Венера. В правой руке она держала чашку из дельфтского фаянса, где горкой лежали голубоватые яйца. Левой рукой она прижимала к груди – о блаженство! – перемену одежды.
– Доброго утра! – Вуаль уставилась на меня в упор; долго я не выдержала и отвела взгляд.
– Доброе утро, – извиняющимся тоном отозвалась я, давая им понять, что в присутствии Розали буду взвешивать свои слова.
– Куры, – проговорила Мама Венера, – снесли это за ночь. Для тебя.
Жестом она велела мне сесть. Я повиновалась, и она поставила передо мной чашку. Над яйцами поднимался пар – они еще не остыли после варки. Голубизна фаянса не шла в сравнение с голубизной самих яиц. Неужели они покрашены? Жаль, что нет.
– Их… их можно есть?
Розали хихикнула. Пытаясь приглушить смех, она чуть не всунула свои длинные пальцы себе в рот. К счастью, Мама Венера предотвратила это, выложив передо мной свернутую одежду, и пояснила, что за глажку я должна поблагодарить Розали.
С благодарностью я не замедлила. Розали вспыхнула и потупилась, словно я была соискателем, явившимся просить ее руки.
– Смена одежды не лишняя, так?
– Разумеется, – ответила я, – спасибо вам.
Одежда была моя собственная, извлеченная из несессера.
– Есть немного воды, она греется. Пока поешь, ладно? Потом умоешься.
Расположились мы так: я и Розали по обе стороны длинного стола, покрытого скорбной тканью, Мама Венера – во главе его. Крестообразно, подумалось мне.
Мама Венера велела Розали принести из кладовой хранившуюся там буханку хлеба. Розали бросилась исполнять поручение проворней охотничьей собаки.
Без Розали Мама Венера подтвердила то, что было мне уже известно:
– Куры, они все сказали, угу.
Я опустила глаза на чашку с голубыми яйцами. Притронулась к одному, ощутила тепло, источаемое гладкой скорлупой. Да, я проголодалась, но не была уверена, что смогу есть.
Мама Венера поднялась с места, приблизилась ко мне. При виде того, как тяжело и трудно ей это далось, на глазах у меня выступили слезы. От мягкого нажима ее рук на мои плечи я еще вчера постаралась бы уклониться, но теперь это прикосновение утешало. Сглотнув слезы, я спросила:
– Я уеду одна?
– Нет, – ответила она.
Тут Мама Венера вынула из чашки яйцо и принялась его тихонько катать по столешнице, надавливая исшрамленной ладонью. Скорлупа потрескалась. Мама Венера протянула мне яйцо – очистить. Занявшись этим, я задала еще один вопрос:
– А я… а я уеду с Селией?
– Да, с ней.
Пораженная, я едва чувствовала подступающие слезы, едва слышала колотившееся сердце.
Разрезала первое яйцо. Желток был самым обычным, цвета солнца, замечательно вкусный. Съела и второе яйцо. А третье, очистив, предложила Маме Венере. Кивая, она понесла его за колыхнувшуюся вуаль.

15
Церковь Поминовения

Розали вернулась с серебряным подносом, давно нуждавшимся в чистке. На нем лежали ломоть хлеба, глубокая ложка и чашка с дымившимся бульоном. Из Дункан‑Лоджа она принесла клин сыра чеддер, «восхитительно выдержанный», – щедрый дар от родственников Макензи на севере. Я наелась досыта. Некондиционные по цвету яйца немного меня насторожили, но проскочили в желудок и они.
За едой, помня о наложенном на разговор запрете в присутствии Розали, я наблюдала за тем, как Мама Венера собирает яичные скорлупки. Она зажала в ладони известковые осколки и крупицы, а я думала, будет ли она по ним гадать так же, как гадала по костям и кругам с зернами? Я не без жалости вспомнила и об удушенной черной курице, которую только что постигла еще более жестокая судьба. Несомненно, это она варилась в бурлящем кипятке в котле (не скажу, чане) – кости и мясо отдельно; мясо предназначалось для фрикасе, а кости – для бочонка с жуками в подвале.
– Ты воздашь Господу должное сегодня, как тебе велит добрая миссис Макензи? – спросила Мама Венера у Розали.
– Да, Мама. Я, когда проснулась, встала на колени помолиться. За Геркулину, – не оборачиваясь ко мне, добавила она шепотом.
– У тебя большое сердце, детка.
– И я снова буду молиться, когда встречу мисс Джейн на службе.
– Сделай милость, – сказала Мама Венера. – Думаю, вреда от этого никому не будет.
Молчание нарушили только новые распоряжения, обращенные к Розали.
– Послушай‑ка, Ро, – донеслось из‑под вуали.
Розали напряглась, вся внимание. Глаза чуть не вылезли из орбит.
– Сегодня нам нужно продать арфу, вон ту, которая там. – Обрубком пальца Мама Венера показала на стену соседней музыкальной комнаты. Розали, проследив за пальцем, впилась взглядом в стену. – Тот человек, что торгует всякими штуками вроде пианино, на Кэри‑стрит, как его звать?
– Это мистер Уикем? Не он ли купил у нас пианино – и не так давно? Ну да, конечно он! Я хорошо помню – было это позапрошлой зимой… мы еще попросили прийти Эдди, и он пришел, а с ним еще трое, трое мужчин – они вчетвером пианино и выволокли. – Повернувшись ко мне, Розали продолжала: – Им пришлось вытаскивать его через окно в гостиной. Пианино через окно? Ты, Геркулина, о таком хоть раз слыхивала? Причем ночью, именно ночью. Помнишь, Мама, как ты настояла, чтобы…
– Детка, – перебила ее Мама Венера, – разыщи тех самых грузчиков, что тогда выносили пианино. И скажи им, что теперь очередь за арфой и пусть поторопятся. Деньги наличными. Торговаться и препираться не собираюсь. И я знаю настоящую цену, слышишь?
– Да, Мама.
– И чтоб нынче же вечером или никогда. Как только часы пробьют шесть. Скажи им, что парадная дверь будет не заперта. Пусть войдут, положат деньги на стол, – она похлопала по столешнице, – и унесут арфу, поняла? Проще пареной репы.
– Да, Мама.
Розали стояла у двери, напрягшись, будто стрела, возложенная на тетиву.
– Постой, детка, – проговорила Мама Венера, – и выслушай. Подготовь все как надо, когда будешь на месте, для Уикема и для того, что будет после. Приходи и уходи, когда хочешь, но будь здесь и проследи за Уикемом и его олухами, чтоб ни иголки из дома не пропало. Будь здесь, когда часы пробьют восемь, слышишь?
Розали дернула за свои косички:
– Можно мне солгать, Мама?
– Один раз, детка, можно.
Девчушка закивала так усердно, что кончики ее косичек запрыгали. Стиснутые руки она прижала к сердцу.
– И Эдгар твой, Ро, тоже придет.
Розали вытаращила глаза. Рот у нее округлился, но все же она умудрилась промямлить:
– Но как же? Неужели вы?.. Эдди ведь никогда…
– Не волнуйся, – успокоила ее Мама Венера, – только ни слова самому мальчонке, поняла? А теперь иди и будь умницей.
– Да, Мама.
И Розали умчалась со всех ног.
Я напрасно ждала перезвона, за колокольчики на этот раз она не дернула. Слышно было только, как хлопнула дверь‑ширма.
Я уяснила себе две вещи, а именно: Элайза Арнолд вновь явится в восемь, как и накануне, а Эдгар По носа не кажет в дом Ван Эйна, разве что… разве что не получит некоего сверхъестественного приказа. И мне ничего не оставалось, как только повторить вопрос Розали:
– Да, но неужели вы?..
– И ты не волнуйся, – услышала я в ответ. Тон был добродушный, совсем не сварливый. Мама даже рассмеялась и добавила: – Мальчонка строптивый, но все еще свою мамочку слушается, угу.

Было воскресенье, и ричмондские колокола, созывая прихожан, звонили sans cesse каждую четверть часа. Потому я точно знала, что не прошло и часа, как я умылась, переоделась и покинула дом Ван Эйна через черный ход.
Я намеревалась направиться в церковь, следуя многолетней привычке, однако пойти туда мне велела и Мама Венера. Я начала было задавать вопросы: почему мне надо на юг? О чем еще «сказали» куры? И так далее. Но авгуресса отрубила:
– Церковь Поминовения. Тебя там ожидает урок.
Итак, я снова вернулась к церкви Поминовения, зная о пожаре, зная, что церковь воздвигнута на погребальном костре. Теперь, когда мне стала известна вся предыстория этого места, даже архитектура здания уже не казалась столь непривлекательной.
Я уяснила также, что Мама Венера замыслила какой‑то план. Правда, утром за завтраком она ни словом о нем не обмолвилась. Была она в сговоре с Элайзой Арнолд или нет? Думаю, да; но твердо я знала только одно: я должна сторониться рыночной площади – и Селии в особенности.
Теперь я понимаю, что успех замысла определялся тем, чтобы никто из жителей Ричмонда никак не связывал меня с Селией. И потому мне нельзя было поспешить к ее убогому узилищу, как мне сильно желалось после того, как я узнала ее историю… О, но если я ее знала, это вовсе не значило, что знала об этом она.
Enfin, я подчинилась Маме, обогнула рынок стороной и устремилась к церкви Поминовения.

На Академи‑сквер я увидела, что улица перегорожена цепями. Ту же картину я наблюдала и у другого молитвенного дома; стоя у цепей, я поняла их назначение – оберегать прихожан от повозок и экипажей, а вернее – от лошадиных копыт. Гуманно, ничего не скажешь; с такой мыслью я перешагнула через цепь и вошла в церковь через малоприметную боковую дверь. Служба уже началась. По главной лестнице подниматься не стала, а только глянула на воздвигнутый там каменный монумент. Кое‑какие из высеченных на нем имен были мне знакомы.
Взявшись за медную дверную ручку, блестевшую от бессчетных касаний, я представила, как с боковых лестниц – вот здесь, где я сейчас стояла, – падали мертвецы. На миг мне показалось, что к сердцу… что‑то подкатило. Нет, ясно встало перед глазами. Слепящая вспышка… но скоро мое зрение приноровилось к царившему внутри церкви полумраку.
Никто на меня не обернулся, никто, по‑видимому, не счел мое появление нарушением порядка.
Прихожане сидели на скамьях с боковинами. Балкон наверху также был занят. Мне припомнилась галерка – высоко под потолком, где когда‑то сидели Мейсон, Фанни и Плезантс. Второй ярус театральных лож находился, должно быть, на уровне теперешнего балкона. Очевидно, под ним располагалась ложа Старков на первом ярусе – совсем близко от нынешнего алтаря.
Алтарь. Вид его был для меня непривычен. С высокой кафедры пуританской конструкции пожилой человек обращался к слушателям с проповедью.
Его манера поведения совершенно меня не устраивала. (Должна признаться, я стала отдавать предпочтение пустым храмам.) При всей явной бездарности проповедника – плоской речи и примитивной риторике – я постепенно начала осознавать, что его проповедь воздействует на меня… физически. Короче, стоило мне только вступить в переполненную народом церковь Поминовения, как мной овладела дурнота. И даже хуже того – мне пришлось в конце концов крадучись пробраться вдоль изогнутых стен церкви к самому главному входу и с извинениями опуститься на отгороженную скамью, чтобы успокоиться.
Массивная деревянная дверь захлопнулась за мной с шумом, что и вызвало недовольство, которого я старалась избежать. Сидевший в самом центре у прохода длинноногий седовласый джентльмен в высоких сапогах обернулся в мою сторону с преувеличенным негодованием. Его примеру последовали все остальные и уставились на меня. Даже проповедник и пастырь сделал паузу.
Слушатели начали перешептываться, и из нестройного гама мне удалось вытащить – словно занозу из кожи – повторявшееся всеми имя: Маршалл. Джон Маршалл. В самом деле это был он, и сейчас я готова заявить: если уж нужно предстать перед судом, то лучше предстать перед самым главным судьей.
О, но тогда, в растрепанных чувствах, меня мало заботило, что я нарушила ход службы. Мне и вправду было не по себе.
Мозг горел огнем. В голове гудела одна‑единственная мысль, бившая по черепу, как язык колокола. Пока я сидела – обливаясь потом, сотрясаясь от озноба, неспособная ответить соседке, желавшей мне помочь, – мысль облеклась в голос. Одинокий голос. Произносимые им слова – если это были действительно слова – я не могла разобрать. Ясно было только, что голос о чем‑то умолял. Потом голос задрожал и разбился, будто стекло, на мелкие осколки (непостижимо, но никто из прихожан этого не слышал) – и вместо одного зазвучало множество голосов. Женские голоса и мужские, надрывно‑жалобные детские крики. Все они умирали – умерли. Сгорали в огне – и сгорели.
Их замуровали там, внизу, под моим сиденьем. В церковном склепе. Там погребены тьмы и тьмы.
Кое‑как я сумела овладеть собой. Открыла глаза в страхе увидеть театр, наполненный мертвецами. Ничего такого. Увидела только, что напугала ближайших соседей, но служба, к счастью, возобновилась. Взяла у добросердечной соседки шелковый платок и промокнула им вспотевший лоб. Возможно сдержанней отклонила все другие предложения о помощи. Дело в том, что крики погибших все еще полнили мой слух, и на обращения шепотом я откликалась во весь голос. Какая‑то женщина с дальней скамьи поглядела на меня с осуждающей гримасой, призывая соблюдать тишину.
Нужно было уходить – и поскорее.
Но едва только я попыталась встать, как… в смятении почувствовала, что не могу сдвинуться с места. Не могу даже пальцем пошевелить. Усилием воли принудила себя подняться – ну же, ну… Толку никакого. Руки‑ноги меня не слушались, я словно примерзла к сиденью.
Слезы хлынули ручьем, но я не в силах была поднести к глазам платок. Слезы лились не от горя – от невыносимой муки… О, как же разламывалась у меня голова!
Голоса внутри меня не умолкали; осмысленной была эта речь или нет – не знаю, однако теперь я поняла, чего жаждали умершие. Исхода. Немедля.
Меня охватил страх, какого я в жизни не испытывала, – страх, не поддающийся земным меркам. И в этом оглушающем смертном вопле я слилась воедино с погибшими. О, но как, как мне отозваться на их мольбы, как выполнить их волю?
Поймите, с мертвецами мне доводилось сталкиваться и прежде, верно, но никогда еще они не воздействовали на меня так сильно. Мне стало плохо оттого, что их так много? Берут они своим числом – или же столь беспредельным страданием?
Наплевать на суматоху, но я должна вырваться из церкви Поминовения во что бы то ни стало. Я вцепилась в соседку, одолжившую мне платок, желая сказать: выведите меня отсюда. Взаправду ли я произнесла эти слова – не вспомню, но действие они возымели, и вскоре мне на помощь поспешили двое мужчин. Догадываюсь, что сыновья той самой добрейшей «М.С.», навсегда оставшейся мне известной только по инициалам, вышитым на платке, который она заставила меня взять.
Один из мужчин сказал что‑то чудовищное о моих глазах. Я не поняла, что он имел в виду. Зрение мое оставалось ясным, вот только голову ломило непереносимо. Казалось, стоит мне коснуться пульсирующего лба – и череп расколется на части, а мозги брызнут наружу.
Сил у моих помощников хватало, и меня понесли из церкви, хотя ни один мускул мне не принадлежал. Сердце колотилось и трепыхалось, будто овечий хвост. Ноги волочились и выписывали кренделя. Подвела и мелкая мускулатура: глаза бешено моргали, пальцы никак не желали складываться в кулаки. А половое орудие отвердело и напряглось, обозначив свой контур под квадратной, застегнутой на четыре пуговицы ширинкой.
Проповедь с высокой кафедры прервалась, и облаченный в черное пастырь взирал на меня сверху не без сочувствия. Присутствующие на службе также не отличались жестокостью. Я безмолвно наблюдала, как шевелятся губы мужчин, готовых оказать помощь. Но сыновья М.С, ухватив меня под руки, вполне справлялись с задачей, и мы медленно, но верно продвигались к главному выходу. Там мое положение усугубилось.
Едва мы ступили на плиты, под которыми лежали погребенные, я ощутила ужаснейший удар – как если бы меня лягнула лошадь, – и меня подбросило над полом на несколько дюймов. Причем не один раз, а несколько раз кряду. Со стороны могло показаться, что я вознамерилась покинуть святилище, подражая пляске святого Витта.
Мои помощники, уверена, вздохнули с облегчением, когда мы очутились наконец у церковной двери, где я прислонилась к большому четырехгранному монументу. О, как явственно мне помнится прикосновение щекой к холодному камню! Долго ли я так просидела – не знаю, но постепенно силы ко мне вернулись. Все чувства тоже. Усопшие смолкли, как только я возложила руки на памятник.
Что же, мертвые желали лишь одного – чтобы о них знали? Они по‑прежнему были здесь, никуда не делись, затихли и присмирели, однако спокойствия так и не обрели.
Так это я их взбаламутила? Если так, то почему сумела проникнуть в церковь в субботу без аналогичного эксцесса? Скорее всего, взбесила их служба. Или оба фактора вместе: на веками освященный ритуал заявилась ведьма.
…Я отпустила свой эскорт. Сказала, что страдаю самым что ни на есть злостным недугом и склонна к припадкам. Что мне нужно немного посидеть – и все пройдет, а тем временем появится мой друг. И он действительно явился.
Как только смогла, я встала на ноги и обошла памятник вокруг. На южной стороне было высечено имя: «МЕЙСОН». Обвела вырезанные буквы указательным пальцем. Услышала вдруг сама себя – бормочущей слова извинения. И с еще большим изумлением услышала, как обращаюсь к мертвецу:
– Маме Венере, Мейсон, я дала обещание – спасти твою младшую сестру.

16
Духи мёртвых

Я покинула церковь. Спустилась к Брод‑стрит. Обратила лицо к маслянистому солнцу, вдохнула соленый воздух и вслушалась. Хорошо теперь ориентируясь, я устремилась по крутым улочкам прямиком к реке, как свежепролившиися дождевой поток.
Там и просидела, пока не начало темнеть, – не хотелось слоняться по городу с риском наткнуться на Эдгара или повстречать Розали, рыскающую с поручениями; к тому же мне велено было сторониться Селии. Причин для беспокойства хватало: ведь я только что столкнулась с буйством покойников. Нужно бежать? Суждено ли мне вечно пребывать в бегах, не зная приюта и повинуясь инструкциям призраков?
Пригретая заходящим солнцем и убаюканная мерным речным плеском, я впала в оцепенение – не то паническое, не то молитвенное. Меня утешало созерцание лебедей с их выводком, мирным и пушистым. В пахнущем илом воздухе носились чайки. Легкий ветерок стлал по небу тонкие облака… Рябь на воде вслед за лебедями; ныряющие за добычей чайки; медленно собиравшиеся облака… было ли все это знаками, понятными Маме Венере? Не был ли день сам по себе некоей книгой, недоступной моему зрению? Фи! – презрительно укорила я себя. Сколько же я книг перечитала, сколько наслушалась всяческих толкований снов от сестер, гадавших на кофейной гуще, по скользким внутренностям птиц, разъятых на раскаленных камнях… Фи! – добавить тут было нечего.
Я заранее назначила себе срок возвращения в дом Ван Эйна – семь часов. Так я избавлю себя от соучастия в выносе арфы и успею подготовиться к приходу Элайзы Арнолд в восемь. И не одной Элайзы Арнолд, но и ее детей.
Размышляя о том, как лучше подготовиться к предстоящему – ну, пускай не светскому рауту, а к более чем странному сборищу и живых и мертвых, «ясновидящих» и слепцов… (enfin, уж никак не похожему на светскую вечеринку с игрой в безик и глинтвейном)… размышляя об этом, я начала понимать урок, преподанный мне в церкви Поминовения. Не то чтобы я обрела способность видеть и воспринимать мертвецов другими чувствами – я уже это умела. Нет, Мама Венера скорее имела целью напомнить мне, что другие‑то этого дара лишены. Другие – это подобные тем прихожанам, которые просидели службу, даже не шелохнувшись, а в особенности – представители семейства По.
По возвращении я застала дом голландца ярко освещенным, всюду горели свечи и лампы. И всюду царило безмолвие.
Мраморный пол вестибюля казался застывшим озером, прожилки выглядели трещинами при свете громадного канделябра, приспущенного на цепи и зажженного несколько часов тому назад, так что теперь свечи изливали не только свет, но и восковые слезы. Парадная дверь была распахнута. Арфа исчезла. На обеденном столе лежали пятидолларовые монеты, просыпанные из кожаного кошелька.
Я вернулась в вестибюль, дверь в подвал вела именно оттуда.
Дверь, казалось, была слегка приоткрыта. Что, если мне попробовать туда заглянуть, нет ли?.. В это мгновение он и заговорил, заставив меня торопливо обернуться – нет, крутнуться на месте волчком. Там, на лестнице – возле черной Мадонны, – сверкнули глаза Эдгара По.
– Это вы, не правда ли? – задал он вопрос.
Мой участившийся пульс выровнялся не сразу. За изящно выточенными балясинами перил Эдгар выглядел запертым в клетку. Я шагнула поближе к нему, небрежно развалившемуся не то на пятой, не то на шестой ступеньке.
– В городе только и толкуют, что о приезжем, с которым случился припадок в церкви Поминовения. С вами, не правда ли?
– Вы пришли с сестрой? – вместо ответа спросила я.
Эдгар усмехнулся:
– Я об этом знал. Знал, что это вы.
– Розали здесь?
– С умом безумье не всегда ль в союзе? Да, она здесь. Там, внизу. – Он кивнул на дверь в подвал.
– Она с?..
– Nigrum, nigrius, nigro Да.
– А почему вы?..
– Вам следовало бы спросить, почему я вообще нахожусь здесь, в этом адском обиталище. Вот чем вам следовало бы поинтересоваться.
– Bon. D'accord, – ответила я. – Почему вы вообще?..
– Не знаю. Disons que… Скажем, что… что я здесь потому, что… на этом точка, и довольно.
С этими словами Эдгар, подтянув колени к груди, крепко обхватил их руками. Рукава его рубашки были закатаны и позволяли видеть напрягшиеся тугими канатами мышцы. Кончики его пальцев были грязными – нет, до непроглядной ночной тьмы перепачканы в чернилах. Да и на нижней губе лежало пятно цвета индиго.
– Это Розали велела вам прийти?
Эдгар, поигрывая длинным шарфом из коричневой шерсти, перебросил один его конец себе через плечо. Потом, опершись острым подбородком о колено, процедил сквозь зубы:
– Я не принимаю от моей сестры никаких повелений, месье.
– Нет, – поперхнулась я, – конечно нет. – Я показала рукой на дверь в подвал и сделала к ней шаг. – Мы должны спуститься?
– Нет, – сказал Эдгар, однако я подошла к двери и уже собралась ее отворить толчком (если только она была не заперта), но Эдгар повторил, еще более настойчиво:
– Нет! Нам… нам, думаю, нужно подождать… Да, думаю, мы должны подождать.
Говоря это, он встал, а потом снова расположился на лестнице в прежней позе.
Он выглядел невыспавшимся. Под большими темными глазами набрякли мешки. Волосы были растрепаны, но черный локон по‑прежнему падал на лоб.
И в лучшие минуты ни я, ни Эдгар не слишком жаловали пустую болтовню, и сейчас – а минута выдалась уж точно не лучшая – языки у нас никак не развязывались. О, как же мне хотелось поскорее услышать бой часов, скрип лестницы, свист зловонного ветра при появлении Элайзы.
Невероятно, однако в этот момент на свет вынырнуло стихотворение. Эдгар выхватил из заднего кармана, будто дуэлянт оружие, листок, сложенный вчетверо. Эдгар прочитал стихи уверенным тоном, нимало, думаю, не сомневаясь ни в силе своего искусства, ни в моей жажде этим искусством насладиться.
(Хотя я не чураюсь поэзии и питаю к ней склонность, приведу эти строки не по памяти. Розали в последующие годы подписывала меня на «Сазерн литерэри мессенджер», там я позже и наткнулась на эти стихи, заставившие меня вздрогнуть при воспоминании об их первом чтении вслух.)
В качестве предисловия Эдгар пояснил, что стихотворение некоторое время «дозревало», но вот прошлой ночью – «во сне», уточнил он, – приняло свою «непреходящую» форму:

Твоя душа обречена
Среди могил бродить одна:
Ничей тебя не встретит глаз,
Не вторгнется в твой тайный час.

– Очень мило, – заметила я, делая вид, что аплодирую.
– Attendez!– сердито оборвал меня он. – Это еще не всё.

Безмолвствуй в тишине ночной!
Ты одинок, хоть не один:
То духи мертвых пред тобой
Восстали вновь из домовин.
Ты будешь ими окружен –
Безволен и заворожен.

Если бы только он знал, подумала я, кто стоит над ним, чья тень на него падает и как близок час ее прихода.
Эдгар продолжал:

Лик светлой ночи омрачится,
Надежды луч не заструится
Для смертных с царственных высот
Во взорах звезд… Наоборот:
Их раскаленные орбиты,
Багровой кровию налиты,
Тебе – усталому – несут
Горячку, неизбывный зуд.
Мысли эти – несчислимы,
Видения эти – неистребимы:
Роса осыплется с ветвей,
Они – вовек в душе твоей.

Я услышала на лестнице из подвала шаги. Эдгар тоже их услышал и заторопился дочитать стихотворение до конца – внезапно севшим и слабым голосом:

Дыханье Бога – ветер – стих,
И на вершинах голубых
Туман завесой плотной лег –
Некий символ и залог.
О, как деревья он обвил –
Тайна тайн среди могил!

Эдгар, le pauvre. Он с трудом, спотыкаясь, докончил декламацию. Шаги на лестнице поднимались все выше, выше, и он, поспешно сунув листок в карман, искал у меня глазами не похвалы стихам, а скорее жалости, сочувствия, утешения.
Панель холла распахнулась.
Показалась Розали, с лампой в руке.
Когда же появилась сама Мама Венера – «тенью, тенью, только плотной», – и, в полном молчании прошаркав по мраморному полу к Розали у подножия лестницы, Эдгар… Эдгар прилип к изогнутой стене лестничного пролета. Он бы спрятался за черной Мадонной, окажись там для него достаточно места. Шарф, я видела, он судорожно прижал к лицу. Глаза его по‑прежнему сверкали, как драгоценный металл, но теперь этот металл потускнел от времени.
Вот мы и сошлись: более чем диковинная ассамблея… Однако еще не все были в сборе.
И тогда – до слуха донесся первый из восьми ударов часов… О, как же резко впечатались мне в память остальные семь!
Настало время выхода Элайзы. Медленно, медленно, с нараставшей силой и напором, зародилось дуновение ветра. Ветра, не бывшего «дыханием Бога».

17
La muse malade

Звучали два языка – язык живых и язык мертвых.
Мама Венера и я, как и Элайза Арнолд, слышали всех присутствующих, однако Эдгар и Розали своей матери не могли слышать. Не могли они и ее видеть, но каким‑то образом, я уверена, ощущали ее присутствие – в особенности Эдгар.
Исходивший от Элайзы запах был не так силен, как прежде, поскольку явилась она неполным своим составом. Она была… словно бы растворенной – настолько, что парила за Эдгаром совсем близко, а он, похоже, чувствовал только внезапный ледяной сквозняк и от этого дуновения смерти прятал лицо в шарф. Несправедливо было бы назвать его трусом, это ясно, и все же поведение Эдгара следует определить как трусливое. Это тоже было очевидно – он дрожал, а щеки его попеременно то краснели, то покрывались бледностью. Он постарался отстраниться как можно дальше, сжавшись в комок на лестнице, и смотрел не на Маму Венеру (полагая, что зловонием и холодом разит от нее) и не на Розали, а на меня. Все это время он жаждал приближения ночи и скорейшей выпивки.
Свое нынешнее появление Элайза Арнолд обозначила слабо. Ветром подуло, да, и где‑то задребезжало окно, но и только. Быть может, она пришла раньше, до моего возвращения, и дожидалась урочного часа на верхних этажах дома. Быть может, приходя вот таким образом – смутно, почти туманно очерченной, неплотно слитой с телом, принадлежавшим ей при жизни, она не имела достаточно сил, чтобы возмутить спокойствие ночи вихрем. И однако же совершила выход на сцену. С восьмым ударом часов, перед нами – четырьмя зрителями – она возникла и недвижно зависла над лестничной площадкой.
Я смотрела на актрису лишь краем глаза, так как знала свойства своего взгляда. Глаза Мамы Венеры скрывала вуаль, смотрела она на Элайзу или нет, было непонятно. Глаза Эдгара, цвета лунного камня, все еще были обращены ко мне. Я сочла за благо не избегать его встревоженного, вопрошающего взгляда. Глаза Розали рассеянно блуждали, не умея на чем‑то сосредоточиться.
Первым заговорил Эдгар. Указывая испачканным в чернилах пальцем на Маму Венеру, он произнес:
– Запах склепа, он всегда от нее исходит… это веянье из разверстого гроба, клянусь! И я не в силах его терпеть. Не в силах!
– Но потерпеть ты должен, мой дорогой, – откликнулась Элайза Арнолд.
Эдгар не слышал ее – слышала я, это было понятно. Однако он умолк и медленно попятился от Мамы Венеры, пятясь по лестнице – все ближе и ближе к невидимой ему матери. Элайза с улыбкой шагнула вниз – к своему любимцу. Она как раз собиралась заговорить снова, но тут Эдгар вспылил:
– Роза, прочь оттуда! Держись от нее подальше. Подальше от этой зловонной вестницы смерти!
– Эдди, Эдди! – зашикала на него Розали, без малейших признаков испуга. – Я тоже чувствую запах, да, но этот запах не от Мамы Венеры. Нет, совсем нет! Я это знаю. Может, это… да, вот, Харвисы недавно вспахивали землю, ведь так? Или, может…
– Дура. Дурища! Стоит нам только собраться втроем, – бросил Эдгар сестре, – как тут же появляется этот запах. Если это и разрытая земля, то разрыта она червями. Мерзость, вот что это. Мерзость! Но ты не желаешь признать очевидное: исходит она вот от этой самой негритянки!
Эдгар снова обвинительным жестом направил указательный палец на Маму Венеру, которая стояла теперь на нижней ступеньке лестницы; Розали – почти что бок о бок с ней. Элайза спустилась так, что ее лицо было теперь вровень с большим канделябром, и я различала на нем каждую черточку. Ее лицо выражало сочувствие и сострадание, словно передразнивая черную Мадонну. Еще ниже она качнулась, ближе к Эдгару. Поддастся ли она материнскому порыву и притронется к нему? Если да, то что он почувствует?
…Материнский порыв? Вряд ли она его испытывала. С момента появления Элайза Арнолд не удостоила дочь ни единым взглядом, ни разу к ней не обратилась – словно и не замечала ее присутствия. Даже когда заговорила сама девочка:
– Милый мой Эдгар, – выглянула она из‑за спины Мамы Венеры, – я ведь здесь провела целую уйму времени, правда?
– Что верно, то верно, – отозвался Эдгар, – вопреки всякому здравому смыслу.
– Тогда уж поверь мне, пожалуйста, этот запах… а я его тоже чувствую, да… он исходит вовсе не от Мамы, а…
– А откуда? Говори!
Глаза Розали налились слезами, они заблестели алмазами в лучах лампы, которую она высоко держала в дрожавшей руке.
– Эдди, – запинаясь, проговорила она, – этот запах… прости меня, но я должна сказать, должна… этот запах появляется только вместе с тобой.
Услышав это, Эдгар ощерился, как зашипевший при встрече с собакой кот, и расхохотался хохотом умалишенного:
– Обо мне говорят кое‑что и похуже, ma soeur.
– И тебе еще хуже придется, коли с кривой дорожки не сойдешь, – не вытерпела Мама Венера, до сих пор старавшаяся придержать язык.
Не исключено, правда, что ей не терпелось переменить тему разговора: она вовсе не желала долгих пререканий брата и сестры о запахах. В конце концов, кому, как не ей, было лучше знать, кто источал смрад (что было известно и мне). Виновница стояла тут же, глядя на нас сверху вниз.
– Помолчи, черномазая, – бросил Эдгар Маме Венере.
– Эдди, не надо! – взмолилась Розали.
Эдгар вскочил. Казалось, вот‑вот он ринется прочь. Вниз по лестнице и вон из дома. Однако почему‑то (почему – мне, конечно же, было невдомек) он был нам необходим, и Мама Венера обратилась к Элайзе Арнолд:
– Поговори с ним. Поговори с мальчиком.
Розали и Эдгар тотчас повернулись ко мне, думая, что предложение адресовано мне. Черная вуаль тоже смотрела на меня. Теперь стало понятно: я должна говорить – говорить что угодно, чтобы под прикрытием моих речей Элайза могла творить свои темные дела.
Я затараторила по‑французски. Не можем ли мы как‑то поладить, отбросить все обвинения – и прочая, и прочая? Между тем Элайза придвинулась почти вплотную к Эдгару и, наклонившись, принялась что‑то нашептывать ему на ухо. У меня сердце разрывалось от жалости к юноше. Он весь скрючился от холода, в облаке нестерпимого смрада. Но я ни на секунду не умолкала – и могла бы даже пропеть «Марсельезу», – Эдгар все равно не слышал ни одного моего слова.
Что же внушала ему его мать – его muse malade? Не знаю. Говорила она только шепотом – и шепот этот не достигал ничьего слуха, кроме слуха Эдгара По.
Но что бы там ни нашептывала Элайза Арнолд, слова ее возымели эффект. Эдгар выглядел ошеломленным и беспрестанно кивал в знак согласия. Мы склонили его на свою сторону, хотя и непостижимым образом, подло, через махинации его покойной матушки.
Что до самой Элайзы Арнолд, то… Она согнулась, намереваясь переступить перила. Ее губы болезненно кривились – по ее мнению, в улыбке. Она смотрела прямо на меня, зная, что я всячески старалась отвести от нее глаза, чтобы не казаться ее детям уже окончательно спятившей с ума. Но оторвать от нее взгляд мне было не под силу, и я с отвращением видела, как Элайза Арнолд, раскорячив тощие ноги, покачивала тазом по направлению ко мне, вновь демонстрируя свои увядшие прелести. Она казалась синей от холода. И расслабленной, да – но все же не настолько, чтобы я не могла ухватить ее суть: нечто среднее между шлюхой и tragédienne.
Я обрушила на нее ругательства:
– Abhorrée! Démon!
Эдгар взглянул на меня. Он, несомненно, решил, что я вступилась за него и налетела на Маму Венеру. Мне кое‑как удалось вывернуться из затруднения фразой на языке, к которому он был неравнодушен. Я воззвала к его долготерпению. Сказала, что нам предстоит свершить деяние. «Деяние Господа», добавила я. Что побудило меня это ляпнуть – не знаю. Где тут нашлось место Господу? Но слово не воробей, и тут…
Элайза Арнолд, откинув голову назад, разразилась смехом. От ледяного дуновения – ее выдоха, не иначе – зазвенели хрустальные подвески канделябра. Мне подумалось, что актриса выдала тем самым свое присутствие. Отлично, мелькнуло у меня в голове, пусть у Эдгара откроются глаза, пусть он увидит воочию, кто перед ним. О, какие горькие терзания за этим последуют!.. Mais non. Я сразу же пожалела о своем желании: нельзя никоим образом посвящать в столь мрачные тайны ни Эдгара, ни Розали. (Бремени иных загробных тайн простому смертному не выдержать.)
Сама я изо всех сил старалась пренебречь устроенным Элайзой представлением. Это было не так уж трудно – освещение оставалось неярким, и Элайза не отваживалась разбушеваться перед нами на всю катушку. Аромат тухлятины еще можно было терпеть, пока она не извлекала из ночи дополнительной для него крепости – будь то влага, воздействие луны или что другое.
Я обернулась наконец к Маме Венере. Судя по наклону вуали, она наблюдала за Элайзой, выжидая. Я решила привлечь ее внимание, слегка кашлянув, и направила к обратившейся в мою сторону вуали вопрос без слов: нельзя ли приступить к задуманному – и тем скорее с этим покончить?
Мама одобрительно кивнула и проговорила:
– Выслушай меня. В кутузке на рыночной площади сидит девушка‑рабыня. Мы хотим ее освободить. Спасти ее. Помочь ей сбежать до кончины хозяина, а то ее продадут на сахарную плантацию или она попадет в руки родича, с которым ей не поздоровится.
Розали сияла от счастья – ярче лампы.
Услышав это, Эдгар воззрился на Маму Венеру. Приспустив шерстяной, влажный от дыхания шарф, он задал вопрос:
– А что мне за дело до воли – или неволи – какой‑то черной, как угли, девки?
…О несчастный ненавистник Эдгар По, змеиный же у тебя язык. Надо же было выбрать слова с такой дьявольской меткостью: «черная, как угли»… намек на пожар.
– Тебе, конечно, до девушки дела нет, уж мне ли не знать. Толкуешь только о своих стихах да о том, о сем, а в сердце у тебя одни монеты бренчат, как у твоего папочки.
– Джон Аллан – не отец мне! – вскипел Эдгар.
Мама Венера придвинулась к юноше поближе и поставила ногу в домашней туфле на нижнюю ступеньку.
– Тогда докажи здесь и сейчас, что в жилах у тебя течет другая кровь, получше.
– Доказать?
– Ну да… Покажи мне, покажи нам, что ты не Аллан. Покажи нам, что ты лучше его.
– Умная ты баба, – прошептала Маме Венере Элайза Арнолд. Ее груди закачались маятниками, когда она к ней наклонилась. – Здорово придумано. Ты подвесила перед моим жеребенком ту самую морковку, от которой он пустится вскачь, – ненависть к Джону Аллану.
Пока Эдгар мысленно взвешивал два предмета своей ненависти – Маму Венеру и Джона Аллана, – актриса обратилась ко мне:
– Ты, ведьма, как‑то замешана в эту напряженную интригу? Если да, то браво. Вернее, брава.
– Говори, – произнес наконец Эдгар. – Говори, чего ты от меня хочешь.
Он обратился к Маме Венере, однако ответила я:
– Содействия. – Я сама поразилась своему вмешательству. – Какое когда понадобится.
Эдгар задумался. В голове у него, как мне вообразилось, вертелись слова «рабыня», «беглянка», «скандал»; наверняка представилось ему и побагровевшее, пристыженное лицо Джона Аллана. На доказательства большего, чем у приемного отца, великодушия он плевать хотел, а вот уязвить его очень был не прочь. Оставалось уладить только одну существенную подробность.
– Ну‑ну, парень, – Мама Венера предвидела его вопрос, – за деньжатами дело не станет, угу.
Мне вспомнилась проданная арфа.
– Содействие, – повторила я в надежде подтолкнуть Эдгара к согласию и тем самым ускорить развязку.
– Что у вас за ставка в этой игре, mon ami? – не без ехидства осведомился у меня Эдгар.
Теперь он понял, чья я союзница.
Я не ответила. Эдгар молча сверлил меня взглядом. В тишине до меня донесся голос Элайзы Арнолд:
– Потребуй от него содействия – какое когда понадобится. Выбор предоставь мне… У меня есть одна мысль, я открою ее ночью – сегодня ночью. А сейчас отошли его отсюда.
С подачи суфлерши я бросила Эдгару:
– Это не важно! – И безжалостно добавила: – Вы свободны, поэт. Постарайтесь лучше вслушаться в ночные шорохи.
Еще хлеще – процитировала его стихотворение «Духи мертвых»:

То духи мертвых пред тобой
Восстали вновь из домовин.

– А теперь – vas‑y! Уходите сейчас же!
И Эдгар ушел. Вернее, кубарем скатился с лестницы. Теперь он если кого‑то избегал, то только меня, держась от меня подальше, как от норовистой лошади. Признаюсь, у меня это вызвало улыбку.
Эдгар велел – нет, скомандовал Маме Венере известить его о ее намерениях относительно Розали. Распахнув незапертую дверь, он напоследок обернулся:
– И пришли денег столько, сколько нужно.
С этими словами он пнул железный засов, прислоненный к косяку. Засов грохнулся о мраморную плиту с таким лязгом, что бедняжка Розали едва не выронила лампу. Ламповое стекло брякнулось на пол. Красные осколки разлетелись у ее ног брызгами крови. С незащищенным пламенем в руках она ринулась к брату, который занес над ней мускулистую руку. Порыв сестры был таким стремительным, что я слышала ее шумное учащенное дыхание.
Мама Венера тоже заторопилась к Эдгару. Я обеспокоенно следила за ее движениями. Элайза Арнолд только цокала языком.
– Уходите сейчас же! – Я встала между Мамой и Эдгаром.
Розали с плачем топталась на кровавых осколках. Мама Венера взяла ее под защиту своего темного одеяния.
Я закрыла дверь на засов.
Выплакав все слезы и переведя дух, Розали отправилась домой. Мы утешали ее как могли, и мне пришлось по душе, что она не желала терпеть ни малейшей критики в адрес брата. Элайза Арнолд делала вид, что ничего не слышит, хотя нависала прямо над нашими головами. Она переместилась по воздуху от лестницы к канделябру и стала водить руками сквозь пламя свечей. Я, украдкой на нее глянув, заметила, что признаков боли она не выказывает, однако ее действия вносили какой‑то… разлад в ее посмертное существование.
Когда Розали ушла привычной дорогой – с улыбкой до ушей и не забыв по пути зазвонить в колокольчики слуг, – Элайза, все еще продолжавшая забавляться с огнем, рассеянно заметила:
– Я бы не прочь обжечься.
Ее прогнившая плоть, облекавшая кости рук, казалось, покрывалась рубцами, но она спросила:
– И разве ожог причиняет боль? Я боли совсем не чувствую.
– Ох, дамочка, – процедила Мама Венера, приподняв вуаль, – до чего ж мне хочется, чтобы ты ее почувствовала. До чего ж хочется, прямо сил нет.
Элайза Арнолд, наблюдая за действием пламени на свою плоть, пропустила слова Мамы Венеры мимо ушей, а та вернулась к дальнейшей разработке плана:
– К каким это делам ты собралась принудить парня? Будь хоть что, а ему нужна только собственная выгода.
– Не бойся, – возразила Элайза. Она все еще парила над нами в воздухе. Ее ноги болтались как раз перед моим носом, и я постаралась отстраниться от них подальше. – Я… я его вдохновлю. Тебе ведь нужно отвлечь внимание, так?
– Так. Завтра. В полдень, – подтвердила Мама Венера. – Нужно, чтобы народ не заметил побега, поняла?
– Завтра? – переспросила я.
– Да, детка, завтра.
Вот так я и узнала, когда мне предстоит покинуть Ричмонд. Вернее, бежать из Ричмонда.

Не успела я осознать эту новость, как в доме закрутился вихрь и в вестибюле повеяло шибающим в нос запахом смерти. Элайза снизилась с высоты и уплотнилась почти до полного телесного облика.
– А с тобой, ведьма, я должна провентилировать один вопросец, – накинулась она на меня.
– Да, неплохо бы здесь проветрить, – парировала я.
Мама Венера заколыхалась от смеха.
Элайза Арнолд узнала о поручении, данном Эдгару, и обвинила меня в тайном с ним сговоре. Скоро, бушевала она, у Эдгара скопится достаточная сумма для осуществления плана, от которого она тщетно пыталась его отговорить: он покинет Ричмонд, чего ей совсем не желалось (таков был смысл ее гневной тирады).
Элайза с негодованием обрушила на меня явно заготовленную заранее обвинительную речь. С наличностью, от меня полученной – точнее, от Фрэнсис Аллан, – Эдгар прокладывает себе дорогу на север. Бостон – вот его желанная цель, город, где живут образованные люди, которые умеют оценить хорошо написанные стихи.
– Держись от него подальше, – грозила мне Элайза Арнолд, – а не то твоя черномазая зазноба сгниет в своем закуте!.. Знаешь, что я могу организовать, когда Толливер Бедлоу «почиет в мире», как люди елейно выражаются? Да я твою дорогушу Сесилию…
– Селию, – перебила я. – Ее зовут Селия.
– Мне плевать, как зовут эту мулатку! Я говорю, что могу устроить так, что ее точно продадут в наложницы. – Элайза тыльной стороной ладони принялась скрести низ живота – и, как и прежде, из разодранной кожи медленно гниющего тела просочилась вязкая жидкость. Орехового, коричневатого цвета. Она рвала и терзала свои багровые половые губы, однако продолжала смотреть на меня в упор, не отводя глаз. – У Толливера Бедлоу есть брат. Тебе это известно? Несколькими годами младше, зовут его Себастьян Бедлоу. Он уже понял, что предпочитает клинок клейму. И я с легкостью могу…
– Сатана твой приятель, дамочка, так ведь? Ну‑ну, я‑то уж знаю, угу. – Мама Венера встала между мной и Элайзой: – Давай‑ка, покойница, на выход, живо! И поскорее выволоки своего сынка из винной лавки, пока он не насосался до отключки, а тогда толку от него завтра будет с гулькин нос. Давай, вали отсюдова!
– Держись от Эдгара подальше! – повторила Элайза Арнолд. Теперь она приблизилась ко мне вплотную, словно прошла сквозь Маму Венеру. – Держись от него подальше, слышала?
Тут я убедилась, что Элайза Арнолд на самом деле дышит. Ее ледяное дыхание обдавало мне лицо смрадом. Быть может, это были влага и ветер и нематериальный ее состав. Быть может, всего лишь дуновение воздуха исторгло ее из гроба. Так или иначе, зловоние осаждало меня мерзейшее и наиотвратное.
– У меня нет видов на будущее Эдгара, – отрезала я. – Он нам поможет, а там пусть делает что захочет.
И я спросила себя: неужели она не знает, что, прежде чем солнце снова закатится, меня в Ричмонде уже не будет?
…К счастью, Элайза Арнолд отправилась на поиски сына.
Оставив свечи в канделябре догорать до конца, мы с Мамой Венерой спустились в подвал. Там оголенную лампу Розали мы охотно поменяли на огонь в очаге, который я расшуровала так, что пламя по‑настоящему загудело.
Тем вечером я подробно перечислила для Мамы Венеры все содержимое моего несессера. Задавая множество вопросов, она постаралась тщательно уяснить себе назначение каждого предмета, привезенного мной из Франции. Уж не знаю, зачем ей это было нужно. Однако после того как она изложила намеченный для нас план, я сообразила: ничего из этих вещей я с собой не возьму. Вернее, придется произвести самый строгий отбор и ограничиться немногим, а прочее оставить на хранение Мамы Венеры. Мне суждено стать изгнанницей, а скитаться лучше налегке.

18
Ночной кошмар

В подвале мы провели не один час. Разговаривали, но не праздно, а по делу. Мама Венера обрисовала некоторые дополнительные подробности нашего плана, однако заметила, что лучше будет, если фрагменты пазла сложатся вместе позже и одномоментно. Спорить не приходилось, да я и готова была признать ее правоту. Я, мягко говоря, была в себе не очень‑то уверена, и весь план, будь он развернут передо мной целиком, наверняка бы меня подавил. Вот потому мы и занялись инвентаризацией ведьминого багажа.
Все содержимое несессера было раскидано на земляном полу подвала и разложено на деревянном столике Мамы Венеры. Жуя коноплю, она поочередно перебирала все предметы и поминутно задавала мне вопросы.
Предпочитаю ли я мужское платье? (Да, тогда я предпочитала.) Кого я оставила во Франции? (Я упомянула только Себастьяну.) Правда ли, что французские ведьмы уваривают жир младенцев? При этом вопросе меня осенило: Мама Венера вычитала это в нашей «Книге теней» – моей или Себастьяны; моя была в переплете из черной кожи, Себастьянина – из красной. Об этом я Маму Венеру и спросила.
– Нет, детка, – покачала она головой. – Я грамоте не училась.
– Но если, – простодушно поинтересовалась я, – если вы не умеете читать, то как?.. – Ответ мне стал ясен еще до того, как я, не докончив вопрос, не удержалась от вскрика: – Розали… Розали?.. Розали!
Черная вуаль наклонилась утвердительно, и Мама Венера добавила:
– Кое‑какие слова я узнаю по виду, но все остальное мне прочитала она, Розали.
– Но как же… – Я растерянно взяла обе книги… – Они ведь вовсе не предназначены… не годятся для…
– Ла‑ла, детка, успокойся. Ро думает, что ты всякие такие истории собираешь и записываешь, а все это только выдумка. Бедная малышка, сидит себе и читает‑читает, головки даже ни разу не подымет спросить, что там взаправду, а что хуже чем взаправду. Только вот для Розали на этом свете взаправду‑то мало что, поняла? Ей что взаправду, что понарошку, две разные страны, а границы между ними для нее нету, вот она где‑то посередке и блуждает. И всегда с ней так было. А эти твои книги – да они ни капельки не хуже тех, какими с пеленок ее чертов брат мучил… Ну‑ну, за Розали ты не тревожься. А книги ты оставишь мне, верно?
– Но вы же с ней… вы все прочитали от и до…
– Нет, детка, не от и до. А ну взгляни – какие они, эти книги, громадные! Но мы собираемся их прочесть от корки до корки, угу. Там есть ответы, которых я заждалась.
– Но как же, – начала я, – если я должна уехать завтра, сумеете ли вы…
Спрашивать было незачем. Я и без того поняла, что книг мне не видать как своих ушей.
Я запротестовала. Лила слезы и чуть ли не ползала на коленях. Ведь эти книги – единственное, что мне осталось от Себастьяны; в них – и только в них – содержалось описание моего бегства из монастырской школы, и… alors, у меня не было другого источника знаний, кроме этого, не было другой опоры в новом для меня мире, кроме этой.
– Геркулина, а Геркулина! – Мама Венера с трудом выговорила мое имя правильно.
В голосе ее слышалось самое задушевное, неподдельное участие, и я почувствовала, что она зарится на мои книги вовсе не из корысти. Она продолжала меня уговаривать, и я постаралась вникнуть во все ее доводы и обещания.
Во‑первых, поинтересовалась она, каким это образом я изловчусь удариться в бега с двумя волюмами под мышкой, коли каждый из них весит с полугодовалого поросенка?
Во‑вторых, сама она нуждается в этих книгах не меньше моего. В чем готова поклясться. Под конец она предложила мне бартерный обмен:
– Послушай, детка, не в моем обычае разживаться хоть чем‑то задаром. Нетушки. Хочу прочитать или, пускай, послушать, что за секреты тут спрятаны, – она ладонью накрыла книги, помещенные нами на изрезанную сосновую столешницу, – а взамен кое‑чем с тобой поделюсь, поняла? – Она шепотом добавила то, что и так было яснее ясного: – Мне ведь, ведьмочка, тоже кое‑что известно.
Эти сведения она, с помощью Розали, для меня занесет на бумагу. («Ох, не видала ты, как ребенок с пером управляется. Почерк у нее каков? Загляденье – да и только, буква к буквочке. Выводит каждую ровно‑ровно. Думаешь, терпение у меня не лопается? Ро, говорю я ей, твое перо не из черепахи ли сделано? Давай‑ка побыстрее. Но нет, она и ухом не поведет, хоть лопни».) Итак, мы условились сообщаться по почте. Со временем книги – обе – будут мне возвращены. Такой мы выработали план.
После того как вопрос с книгами был решен – и мне недвусмысленно дали понять, что бесповоротно, – Мама Венера предложила мне подумать над тем, без чего я не смогу обойтись. А прочие вещи я получу обратно в свое распоряжение позднее.
– То есть когда вернусь в Ричмонд?
Мама Венера помялась, прежде чем ответить:
– Я смотрела насчет этого, детка, смотрела. Но ничего не увидела.
– Но вы видели, куда я направлюсь? Видели?..
О, даже тогда мне хватило ума не докончить вопроса – лишь бы не услышать ответ. Мне вовсе не хотелось знать о том, что именно увидела Мама Венера.
Мне посоветовали не брать с собой вещи, которые легко можно обменять на наличность – помимо выручки за проданную арфу, у Мамы Венеры имелась и кое‑какая заначка. О продаже браслета Фрэнсис Аллан она тоже была в курсе.
Пока я перебирала свои немногие пожитки, Мама Венера еле‑еле, с превеликим трудом, доковыляла до лежанки. Кое‑как улегшись, она опустила вуаль и разгладила ее у себя на груди, а руки сунула в карманы – после того как положила в рот последнюю лепешечку из подслащенной медом конопли, словно это была церковная облатка.
– Завтрашний день долгим будет. – Этой фразой она предписывала мне отдых.
Я перебралась на продавленную кровать в соседней каморке. Прикрутила фитиль в голой лампе и поставила ее на табуретку для дойки коров, стоявшую возле постели. Прилягу на затхлый матрац, но ненадолго. Слегка передохну. Сомкну веки на минуту‑другую – не больше.

Мне снилось, будто я упала за борт «Ceremaju» и начала тонуть.
В полусне темный, безмолвный и холодный подвал чудился мне морской пучиной. Широко раскрытые глаза ничего не видели. Страшно было втянуть в себя воздух, хотя тело взывало: дыши, дыши! На грудь давила нестерпимая тяжесть – вода. Конечно же, вода расплющивала мне ребра. Но нет, давила на меня не вода.
…Это была Элайза Арнолд. Худшего пробуждения нельзя и вообразить.

Тяжесть Элайзы Арнолд сходствовала с тяжестью воды. Разве не из той же субстанции – плюс глубокая тайна – состоял ее призрак? Когда она меня оседлала (буквально), у меня возникло чувство удушья, будто в легкие хлынула вода – именно это мне вообразилось. Телесный облик она обрела не полностью (гнилостным смрадом разило не так сильно), однако ее весомого присутствия оказалось достаточно, чтобы меня разбудить.
Мрак перед глазами понемногу расступился (проспала я довольно долго, так что масло в лампе выгорело до конца), и я увидела Элайзу при свете луны. Скрюченную голышом. У меня на груди. Повторю, что сгустилась она лишь наполовину. Различимая словно бы сквозь театральную марлевую завесу, она по мере уплотнения становилась все тяжелее.
И страх, и поза актрисы ввергли меня в ступор. Скоро я поняла, что в состоянии дышать, и втянула в себя воздух, опасаясь уже не воды, а исходившего от Элайзы благоухания, но…
Погодите, позвольте оговориться: сон порой покидает нас наподобие медленного отлива, non? При пробуждении мы, бывает, приходим в себя не сразу… Так вот, я никак не могла очнуться полностью, сознание возвращалось по частям, по частям возвращалось и ощущение собственного «я», но…
Поясню: я собирала себя воедино наподобие того, как чуть раньше мы с Мамой Венерой проводили инвентаризацию моего сундука. Внутренности дали о себе знать в форме бунта – в желудке крутило, будто в сливной раковине. Вот мои глаза – на месте, хотя и вылезающие из орбит; вот нос и рот – противятся агрессивной вони; вот они, ноги, – одна, вторая, дрыгаются всей своей длиной; вот руки, кисти рук. На каждой руке по десять пальцев, которыми я усиленно шевелю. Сначала правая рука, потом левая, но у меня чуть мозги не поехали на сторону, когда я обнаружила у себя… дополнительную, сверх норматива, конечность – третью руку.
Приставленную ко лбу козырьком – защитить от света правый глаз. Попыталась ее сдвинуть – без толку. Быть может… быть может, это одна из двух знакомых мне рук – моих рук, но, казалось, не совсем моя. Я ее отлежала, она затекла от неудобной позы – и теперь по ней бегут мурашки. Довольно знакомое ощущение, надо сказать.
Увы, это не так.
Именно в эту минуту Элайза Арнолд с улыбкой пояснила:
– Пришла тебе я руку протянуть.
После этой реплики она, очевидно, ожидала смеха в зале, но рассмеялась она одна. Ее хохот зазвякал, будто заржавленный колокол, и становился все громче, а она – все тяжелее.
Держа руку в колючем кулаке, она поднесла ее мне к лицу. Синяя, холодная, окоченевшая, вся в черных волосках, с распухшими суставами, рука ткнулась мне в ямку под шеей. Словно намереваясь меня задушить. Однако сил ей не хватило. И жизни тоже. Если выразиться точнее, рука была мертва – мертва и отделена от владельца в двух или трех дюймах выше запястья.

Объяснения и извинения, разумеется, последовали – в свой черед. Объяснения нехотя дала Элайза Арнолд. А извинения, самые прочувствованные, потоком полились из‑под черной вуали. Мама Венера, разбуженная моим воплем, поспешила, сколько могла, с лампой в руке, на переполох.
Вскоре мне стало понятно, что Мама Венера – с помощью Розали – наслышана о Славных Десницах.
Они прочли либо скопированный мной отрывок у меня в книге, либо первоисточник – историю, рассказанную Себастьяной. Ей – на ее шабаше в Париже, в канун Революции – пришлось изрядно натерпеться от старой карги – взломщицы, проживавшей в Булонском лесу, которая долгое время использовала Десницы для свободного проникновения в парижские дома, обдирая до нитки тех немногих избранных, кто купался в роскоши.
Розали, владевшая лишь начатками познаний во французском языке, похитила у Эдгара словарь, и вместе с Мамой Венерой они кое‑как разобрались в записи, и тогда Маму Венеру осенила блестящая (по ее словам) идея, которую она решила незамедлительно включить в намеченный план. Оставалась мелочь – раздобыть руку убийцы. За помощью Мама Венера обратилась… угадайте, к кому?
Едва успокоившись после того, как тщетно молотила по воздуху, пытаясь скинуть с себя призрак, в результате лишь замочив руки по локоть, я пулей соскочила с постели. Элайза укрылась в темном углу, где смиренно выслушивала град обвинений из уст Мамы Венеры. Я схватила книгу и, раскрыв ее, начала перечислять причины, по каким мы не можем и не должны применять Славную Десницу (не последней из них было и мое нежелание делать это).
– Ох, детка, – заметила Мама Венера, выслушав мою пространную речь на языке моих снов, – ну и чепуху ты мелешь. Лопочешь, будто индианка какая.
– Да это же по‑французски, дурища, – вставила Элайза Арнолд. – Язык, на котором говорят во Франции.
– Пускай так, но ты‑то на слух хоть что‑то в нем смыслишь?
– Когда выпаливают скороговоркой, то нет, – призналась актриса.
Ко мне вернулось хладнокровие, и я перешла на английский:
– Во‑первых, требуется рука убийцы, добытая во время лунного затмения. В этих краях было недавно затмение? – Не дожидаясь ответа, я продолжила: – И я очень сомневаюсь, что эти… мощи, – я подразумевала отвратительный придаток, валявшийся на полу, – действительно являются рукой убийцы.
– Это, ведьма, и есть рука убийцы, – пояснила Элайза Арнолд. – Мертва всего месяц, а лишила жизни не кого‑нибудь, а собственную мамочку. Voilà!
– Собственную мамочку? – переспросила я. – В иных случаях, как мне кажется, это вполне обосновано.
Мама Венера громко фыркнула и заметила в свое оправдание, что Розали вычитала в книге (а там было написано именно так): мол, для успешного функционирования Десницы фактор затмения предпочтителен, однако отнюдь не обязателен.
– Верно, – согласилась я, – но с подобной штукой… Alors, écoutez. – Тут я процитировала им свою книгу: – «Замаринуй руку в глиняном кувшине, положи в маринад соль, длинный стручковый перец и селитру; пусть настоится недели две».
– Ай‑яй‑яй, две недели?
– Да, – подтвердила я. – Две недели. И еще: «Потом высуши руку в духовке вместе с вербеной, а еще лучше провяль на солнышке летом».
– Ох, детка, а мы это, насчет солнышка‑то, пропустили, и насчет вер…вер…
– Вербены, – повторила я. – «Свечи же нужно сделать из сала висельника, для чего надо срезать шмат с ягодицы или бедра… а фитили скрутить из его волос».
Тут вмешалась наша вампирша, подбавив суматохи. Вместо слов она выскочила из темного угла, встала на карачки, изогнула спину дугой, как кошка, и выхаркнула наружу волосы, которые сжевала с черепа матереубийцы.
Я поглядела на Маму Венеру. Ее плечи разок поднялись и тут же опустились.
– Вот вам волосы, – объявила Элайза, покачивая ладонь с лежавшим на ней мокрым комком. – А что касается сала, то… даже будь у меня руки как руки, и то мне бы с задачей не совладать. У этого парня сала не имелось – ни на ягодицах, ни еще где. Черви, боюсь, с ним уже успели управиться.
– Mon Dieu! – Только это я и сумела вымолвить, рухнув на постель.
Лицо мое, видать, покрылось болотной зеленью, потому что Элайза решила меня подбодрить:
– Не волнуйся, ведьмочка! Что черви? От них капельку щекотно, вот и все, да и то на первых порах. А сейчас мне от них ни малейшего беспокойства.
Моя книга – раскрытая на рецепте Софии – у меня на постели. Отрезанную руку Элайза положила рядышком. Волосы? Вот они, на простыне, – продолговатый, изжеванный, пропитанный слизью коричневый завиток… alors сильно напоминающий то, что поспешно выносится из спален богатых домов. Волосы переплетены и скручены, лоснятся от выделений из утробы Элайзы Арнолд… Тошно признавать, но мои мысли приняли практический оборот: как изготовить из этих волос фитили? Кто распутает пряди и… Прикушу язык. Сделала это я.
О, какое отчаяние – ввиду столь пакостного задания – меня обуревало, но у кого, кроме меня, нашлись бы для этого руки? Чтобы отвлечься от мерзкого запаха и от состава извергнутого из кишок вещества, я обратилась к Маме Венере:
– Но почему, почему вам вздумалось соорудить эту самую Славную Десницу?
– А как еще ты собираешься вызволить Селию из дома Мэннингов?
Элайза Арнолд, расхохотавшись, оценила идею Мамы как «плодотворную».
– Уймись ты, ведьма.
– Это ты обзываешь меня ведьмой? Ах ты, полудохлая недожаренная барбекю…
– Arretez! – урезонила я обеих женщин, нуждаясь в тишине, чтобы за работой толком поразмыслить.
Скоро взойдет солнце. Да, время действий уже на носу, это я знала точно. Знала и то, что именно мне предстоит пробраться по городским улицам для спасения Селии. И Мама Венера права: надо использовать любое обстоятельство, которое мне… на руку.
Черт побери! Кем я стала? Наверное, поглощенная делом, я задала этот вопрос вслух, поскольку стоявшая рядом Провидица ответила:
– Ты стала той, кем была всегда, вот и все, угу.

Так я оказалась на задворках пансиона Элоиз Мэннинг – вооруженная изуродованной рукой убийцы в качестве орудия взлома.
Солнце еще не взошло, но небо постепенно начинало алеть. Трава под подошвами моих сапог была мокрой от росы. И пока что – о, как страстно я на это надеялась! – почти все ричмондцы до сих пор мирно почивали.
…Взгляните на меня. Вот я, дрожа с ног до головы, скрючилась за шишковатым дубом. О, как… как решиться выступить из хранительной тени, пересечь лужайку, взойти по мраморным ступеням крыльца – одна, вторая, третья, медленно‑медленно отодвинуть серебряную щеколду и… Меня терзали сомнения, способна ли я на это. Да нет, я была уверена, что неспособна. К сморщенному пятипалому «ключу» доверия у меня не было ни на грош.
Но я подумала о Селии: она была там, внутри. И заново пересмотрела наш план, принявший вот эдакий оборот. Итак, я смело выступила из тени и поднялась по ступеням крыльца – одной, второй, третьей.

19
Побег

Отличный был дом у миссис Мэннинг – трехэтажный, по федералистской моде, и чем‑то похожий на особняк Ван Эйна, однако здесь лужайка была покрыта дерном, а дорожки усыпаны гравием; все вокруг хорошо ухожено – живые изгороди аккуратно подстрижены, краска нигде не шелушится, мраморные ступени сверкают чистотой. Странно, что ворота в сад оказались такими скрипучими, но опять же надо вспомнить, что в предрассветные часы всякий дом полон скрипов и шорохов.
Я отправилась в поход, взбираясь с одного холма в городе на другой, а рука болталась у моего бедра. Мама Венера сунула ее в сшитый из кожи мешочек (чуть больше перчатки), который я привязала к поясу. Мама Венера увидела, что Толливер Бедлоу скончается этой ночью при свете луны, но она на небе все еще не показалась… Приходилось ждать.
Мне дали строгие инструкции – войти в дом с первыми лучами зари, но никак не с последними отблесками ночи. Труп должно было озарить взошедшее солнце. Но ведь солнце и луна делят небо между собой: порой и не разберешь, что там, разве нет? Мне тоже было трудно разобраться с мыслями: как застать обитателей дома спящими, а Бедлоу – мертвым одновременно.
Поймите, после смерти хозяина (ртуть и каломель повредили ему мозги, а рвотные порошки, клизмы и пиявки нанесли сокрушительный вред) положение Селии ухудшится. Если такое вообще возможно. Ее передадут родичу – тому самому младшему брату Себастьяну, долго выжидавшему, или же, что еще страшнее, в дело влезет свежеовдовевшая миссис Бедлоу, как поступила ее свекровь, когда Огастин Бедлоу слишком привязался к своей любимице – Плезантс.
Мама Венера уже рассказывала мне эту историю дрожавшим от гнева голосом. Как Огастин обрюхатил Плезантс. И как, едва живот стал заметен, Люси Бедлоу – мать Толливера – приказала надсмотрщику положить ее плашмя на чурбан и пороть розгами и плетью из воловьей кожи до тех пор, пока она не лишилась ребенка, а потом и жизни… Из складок своей черной мантии Мама Венера извлекла потертый кожаный ремешок, к которому был подвешен жестяной медальон. В нем лежали волосы не Плезантс и не ее матери, общей с Селией. Нет, это были волосы бабушки Селии, которые передавались женщинами из поколения в поколение, когда их судьбы решала смерть или продажа. Плезантс хранила медальон умершей матери. Как медальон после гибели Плезантс попал к Маме Венере, понятия не имею, однако Селия непременно его узнает. Поэтому он и был мне вручен на тот случай, если понадобится доказать Селии искренность наших намерений.
Медальон висел у меня на шее, когда я наконец выступила из‑за дуба с пылавшей Десницей у меня за спиной (небо уже слегка поголубело), пересекла лужайку, взошла на крыльцо и коснулась филигранно отчеканенной серебряной дверной ручки. Дверь легко и бесшумно подалась.
Я знала, что, изготавливая Десницу, мы не в точности следовали писаному рецепту, и потому, ступив через скрипучие воротца во владения Мэннингов, особыми надеждами на успех не обольщалась. Но все же вставила Десницу – с окоченелыми растопыренными пальцами – в развилку между нижними ветвями дуба. Серной спичкой запалила фитильки тонкой связки свечей, сделанных нами из обычного свиного сала. Сначала зажгла свечку, ближнюю к большому пальцу, – для защиты (так предписывала София). Затем – обеспечить безветрие – свечу, наклоненную к указательному пальцу. Занявшись, волосяные фитильки затрещали, по воздуху поплыла гарь.
В итоге наше изделие разгорелось в полную силу. Я надеялась, что помещено оно достаточно высоко и кошек не заинтересует. Однако тревожила мысль о том, как это пламя затушить.
В книге утверждалось, что единственной субстанцией, способной погасить Десницу, однажды зажженную, является материнское молоко. А его‑то у нас – трех ведьм, собравшихся в подвале Ван Эйна, – имелся лишь самый ограниченный запас, и потому пришлось этот вопрос оставить открытым.

В доме миссис Мэннинг было тринадцать комнат – к несчастью, решил бы всякий. Разведку провела Розали – ее заторможенность часто принимали за сдержанность и многие полагали, что она заслуживает доверия. Розали, со слов Флюти – служанки на побегушках у миссис Мэннинг, – передала нам также следующую новость: Толливер Бедлоу находится на южной стороне нижнего этажа в дальнем помещении, известном с 1824 года как «Комната маркиза». Там, во время своего путешествия, ночевал Лафайет. Элоиз Мэннинг пребывала, безусловно, в отчаянии. Неминуемое приближение смерти (вопрос времени, повторила Розали слова Флюти, которая, в свою очередь, подслушала их у врача) уже заставило покинуть ее дом некоего мистера Маккея – ирландца, разбогатевшего на производстве бечевы. Хуже всего была весть о том, что Элоиз Мэннинг дозволила распутнику Бедлоу держать свою рабыню постоянно при себе, в той же комнате. И хотя вызывающее поведение Толливера Бедлоу шокировало обитателей пансиона и порочило репутацию самой миссис Мэннинг, он наверняка вложил в пухлую ладонь хозяйки достаточно монет, чтобы обеспечить себе не только лучшие апартаменты, но и право поступать как вздумается. Теперь, однако, добрая женщина желала одного: чтобы он убирался «на небо, в преисподнюю, на все четыре стороны», сообщила Флюти, и более не осквернял собой ее кров.
Розали оказалась на высоте, я обнаружила Селию согласно ее указаниям. Спящую в комнате с окнами на юг. Не на лежанке в гостиной (явно предназначенной для нее), но у подножия гигантской железной кровати, на которой Толливер Бедлоу спал смертным сном.
Кем, самой Мамой Венерой или ее курицей, не знаю, но час кончины был определен максимально точно. Бедлоу лежал недвижно. Его грудь, сколько я ни вглядывалась, не вздымалась и не опускалась. Кровь, только‑только прекратившая свой бег, придала его плоти красноватые оттенки – нет, точнее сказать, розовато‑серые (как у дождевых червей на просвет). От тела не исходило ни тепла, ни мертвенного холода, известного мне как нельзя лучше. Кишечник у него расслабился, и обе комнаты наполняло жуткое зловоние. Глаза покойника глубоко запали в орбиты, но были широко распахнуты. Я вначале подумала, не поискать ли пару монет – закрыть веки и придавить их, чтобы ему было чем расплатиться, по традиции, с лодочником за перевоз на Ту Сторону. Но, по зрелом размышлении и припомнив все его пороки и проказы, предательства и преступления, оставила Бедлоу зрячим. Пускай таращит глаза в ожидании того, что ему предстоит. Монеты паромщику? Ну уж нет. Пусть негодяй одолевает реку Стикс вплавь.

Я разбудила Селию – слегка потрясла за плечо. Дивно обнаженное: во сне сорочка с него сползла.
– Да‑да, Толливер, что такое? – пробормотала она.
Привычная к неглубокому сну, она очнулась мгновенно. Съежившись, метнулась к кроватной раме и прижала к груди цветную шаль с аппликацией. Спросила – вернее, потребовала ответить, кто я и что мне здесь нужно. Сказала, что ее хозяин лежит совсем близко – рукой подать; мне показалось, что она хотела разбудить его своим голосом.
– Нет. – Это было все, что я смогла вымолвить. – Постой, – и, опустившись перед ней на колени, положила руку ей на плечо.
Только тогда, вглядевшись, она меня узнала.
– Что?.. – начала она, но догадалась, что нужно перейти на шепот. – Что вы здесь делаете?
В смятении она выпустила из рук шаль и не удержала сорочку из тонкого хлопка, оголив плечи и упоительные холмики грудей. Они предстали моим взорам при свете луны и солнца: их лучи, соединившись, проникали сквозь задернутые шторы. Рассвет. Медлить мне нельзя.
– Я за тобой, – неловко выдавила я.
В присутствии Селии язык у меня деревенел, и я с трудом могла вспомнить болтавшиеся в голове обрывки английского.
– Что это такое вы говорите? Никуда я с вами не пойду. – Она выпрямилась, явно собираясь апеллировать к самому Бедлоу. – Мой хозяин…
– Твой хозяин – раб низменных страстей; я знаю, каким клеймом он тебя отметил.
При этих словах Селия быстро поддернула сорочку и запахнула шаль.
– Я н‑не… не понимаю, – едва пробормотала она.
– Понимаешь, и очень хорошо. – Я схватила ее за руку. – Мы должны бежать. Тебе нужно одеться.
Я шагнула к шкафу, на распахнутую дверцу которого было накинуто желтое платье Селии, то самое.
– Прошу. – Я подала ей платье, стараясь говорить тихо, словно Бедлоу мог нас услышать, и встав между Селией и кроватью, чтобы она не догадалась о его смерти.
Пока она с мольбой смотрела мне в глаза, я выпалила все, что знала о ее жизни, и все, что мы наметили. Несла глупости, мямлила всякую чушь:
– Умер… то есть, нет‑нет, умирает. Да, умирает. А когда умрет… Не волнуйся. Мы с тобой должны бежать немедля. Отсюда и… Куда, точно не знаю, но место мы найдем наверняка. И есть женщина, которая тебя знает. И знает о тебе… Здесь, рядом.
– Кто меня знает? Назовите имя.
– Раба. – Я тут же пожалела, что это слово у меня вырвалось.
– Раба – это не имя.
– Мать Венера.
– Я с таким именем никого не знаю. И если вы думаете, будто я решусь бежать в угоду…
Она умолкла при виде медальона, который я вынула из‑под рубашки и поводила им в воздухе, как это делает гипнотизер. Дальнейших слов не потребовалось.
Я взяла Селию за локоть. Мы двинулись к выходу.
Но тут она оглянулась и увидела широко раскрытые мертвые глаза Бедлоу.
И на Селию что‑то нашло. Она от меня вырвалась. Метнулась через комнату золотистым бликом. Я, оставшись у двери и положив руку на задвижку, прислушивалась к звукам пробуждавшегося дома. При тусклом освещении, как на сцене, произошло следующее.
Стоя у кровати, Селия вгляделась в человека, которого знала с детства. Возле которого воспитывалась. Рядом с которым выросла. Кто ее содержал. И тиранил.
Она поднесла руки к лицу. Ее душили слезы. О вихре чувств, ее обуревавших, я даже не берусь судить. Селию могла поразить и такая мысль: смерть Бедлоу превратила ее в убийцу. Но смерти ему она не желала, ей хотелось только до крайности его обессилить, а потом бежать.
Плечи Селии дрогнули. Руки повисли как плети.
– Идем, – позвала я ее. И не успела это повторить, как Селия встрепенулась.
Схватила с прикроватного столика стеклянный кувшин и выплеснула его содержимое в лицо Бедлоу. Словно стремясь его разбудить. Потом замерла. Приросла к месту. И вот… разбила кувшин о край кровати. В руке у нее осталась только ручка с…
Я настигла ее как раз в тот момент, когда она зазубренным стеклом перерезала Бедлоу горло.
Из остывающего трупа не вытекло ни капли крови – мы, во всяком случае, ее не увидели. Помню только разрез на мучнисто‑белой шее – неглубокий, но широкий, будто улыбка.
Селия дрожала в моих объятиях как осиновый лист. Я со всей силой прижимала ее к себе, просила успокоиться. Она позволила мне отнять у нее орудие мести, и я положила его на пол у кровати. Пусть думают, что Бедлоу разбил кувшин сам, в последнюю минуту жизни. Но когда стало ясно, что рану на горле никакими ухищрениями не скрыть, стало понятно и другое: необходимо бежать – и поскорее.
Смутно помню, как мы рванулись через столовую, где уже был накрыт для завтрака длинный стол из темного дерева – наверняка редкой породы. Серебро и фарфор сотряслись от нашего стремительного броска. До сих пор вижу мысленно, как из доверху налитого хрустального графина на буфете выплеснулся коньяк.
Туда, наружу, на дневной свет – солнце уже взошло. О Деснице я и забыла, но не могла сдержать улыбки, представив себе нашествие кошек или вытаращенные глазенки детишек, если они, взобравшись на дерево, обнаружат этакую находку.
Мы неслись сломя голову – когда это было можно. Гораздо труднее было идти шагом, когда это было нужно, – если мимо проезжали верхом, если у домов горели фонари…
Я старалась держаться подальше от пристани и от рынка: именно там во всяком городе начинается по утрам деловая жизнь. В растерянности, не поддающейся описанию, я тащила за собой Селию то в гору, то под гору – короче, заплутала. После того как мы дважды оказывались на одном и том же месте, Селия выразила недоумение, но я заверила ее, что прекрасно знаю дорогу. (Это была ложь. По правде говоря, я только и делала, что про себя молилась.) Наконец вот он: Шоклоу‑Хилл. И обветшалый особняк Ван Эйна, где нам предстоит продвинуться с осуществлением нашего плана. Каким бы он ни был.
За все время, пока мы бежали, Селия остановилась только однажды. Тяжело дыша и заливаясь от испуга слезами, она принялась меня расспрашивать, кто я на самом деле, почему вдруг появилась, вернемся ли мы на «Ceremaju» или же наш маршрут будет пролегать по суше, и…
На все ее вопросы вместо ответа я могла только мотать головой и твердить: «Je ne sais pas». Я понятия не имела, как будет устроен наш побег, почему я вдруг появилась, а главное – кто я такая на самом деле.

20
Планы реализуются

Бедный Эдгар По.
Пока мы с Селией сновали по городским улицам, Эдгар наверняка заснул. По словам Розали, ее брат всегда сопротивлялся ночи и сну, требовал, чтобы ярко горел прикроватный светильник, чтобы была разожжена жаровенка либо с порошком фиалкового корня (оставшегося от матери), либо с другими ароматическими веществами. Эдгар утверждал, что ему ведом холод ночи и что порой по ночам его осаждает запах смерти и даже сам ее образ.
Две последние ночи так и происходило: сначала – стихи, потом – наш план.
Элайза Арнолд, безусловно, постарается предстать перед сыном в наименее вещественном виде – сомневаюсь, что ей хотелось бы его до смерти перепугать… Я и поныне задаюсь вопросом: выкачала ли она из ночной сырости достаточное количество влаги, чтобы облечься зримой плотью? Находился ли Эдгар в промежуточном между сном и бодрствованием состоянии, когда она побуждала его писать и делать то, что она заставляла его делать? Или же, порожденная мозглостью, шибая в нос гнилью, она вторгалась в его сны?
Знаю достоверно одно. Той ночью Элайза Арнолд внушила сыну ослепительный, как ей представлялось, план; ослеплял он ее тем, что служил не только нашим целям, но и ее собственным. Конечно, ни я, ни Мама Венера ни на минуту не верили Элайзе, которая клялась, что поможет нам совершенно бескорыстно. Самое большее, чего мы ожидали – как от Элайзы, так и от Эдгара, – это того, что их планы поспособствуют успеху наших. По совести говоря, сами мы тоже действовали не из чистой самоотверженности. Мама Венера горела желанием искупить прошлое и освободить душу от тяжкого бремени. Я, разумеется, домогалась Селии, а она, в свой черед, свободы. Одна лишь Розали сохраняла невинность сердца, но, увы, личностью она не обладала.
Что касается Элайзы Арнолд и Эдгара По, предпринятый ими план представлялся им, должно быть, в высшей степени блестящим.
Элайза уведомила Маму Венеру, что намерена подстрекнуть – нет, «вдохновить» Эдгара утром в понедельник (то есть в день нашего побега) на весьма полезный отвлекающий маневр. Вдаваться в подробности она не пожелала, сколько мы ни бились. Но она была до крайности взбудоражена – о‑о, эта ужасная вонь! – и, засидевшись допоздна на нашем странном форуме, с нетерпением поджидала, когда Эдгар вывалится наконец из Судейской таверны. Она за ним прошпионила до самых дверей и предоставила вволю изгонять своих демонов посредством выпивки. (Или ей так казалось.) Вернувшись к нам в подвал, она заявила:
– Пускай насандалится – восприимчивей будет к… к сновидениям.
Я подивилась тому, что мать способна улыбаться подобной перспективе – по ночам не давать сыну покоя, но улыбка у этой матери была до ушей.
– И вот еще что. Очнувшись после перепоя, он – из презрения к себе – с похмелья потащит нашу упряжку упорней вола. Блеск!
Долго с нами не задерживаясь, Элайза направила стопы в Молдавию, к изголовью своего ненаглядного Эдгара – или, как она его называла, «моего поэта», – где и принялась за дело.
План Элайзы таил опасность, он мог означать конец Эдгара По. Впрочем, по складу ее мыслей, это было великолепно… Уточню: одержав победу, Эдгар снискал бы себе славу героя и тем самым поверг бы Джона Аллана в ярость. Более того, неверная Эльмира Ройстер будет горько сожалеть о том, что отвергла столь мужественного и столь знаменитого соискателя ее руки… Да, конечно, Эдгар рисковал жизнью – вполне мог утонуть, но другие тонкости замысла выглядели следующим образом.
Зная, что Эдгар преклоняется перед Байроном и что Джон Аллан глубоко презирает покойного поэта за беспутство и вызывающие повадки, Элайза Арнолд загорелась идеей – подговорить Эдгара вступить в состязание со своим идолом, который, подражая Леандру, переплыл в Турции из Абидоса в Сест.
Неужели подобное событие не вызовет на речном берегу всеобщий ажиотаж? Элайза об этом позаботится. А мы с Селией, воспользовавшись суматохой, незаметно улизнем. Этим Элайза Арнолд умиротворит и Маму Венеру, чего она – по причинам, которые мне не под силу перечислить, – добивалась.
Блестяще? Мне ли это оспаривать! План, безусловно, по некоторым пунктам удался. В газетах писали о силе и отваге молодого мистера Аллана – «Ричмонда – выпускника колледжа и поэта», вызывая раздражение у старшего мистера Аллана. Однако главная надежда Элайзы не осуществилась: призрак погибшего Эдгара не встал с ней рядом, рука об руку.

Переплыть Джеймс – задача дьявольски трудная. (Применительно к Эдгару, именно дьявольски.) Пловцы обычно предпочитали заливчик Шоклоу, поскольку вода в Джеймсе, стекавшая с гор, всегда оставалась довольно холодной; река изобиловала также порогами и водоскатами, зловещую угрозу представляло и низовое подводное течение – даже на изрядном расстоянии от самих водопадов.
И все же Эдгар не отступил. Бросился в воду с пристани Ладлэм (широкоплечий, мускулистый – это я готова подтвердить) и проплыл целых шесть миль. На берег он выбрался в Уорике – спина и шея у него обгорели, руки отекли, язык едва ворочался, однако, невзирая на изнеможение, он первым делом упомянул Байрона и заявил, что ему (Эдгару) переплыть Геллеспонт не стоило бы ни малейшего труда. Красноречие юного Аллана этим не ограничилось, и дальнейшие его слова позже передавали те, кто пешком одолел рядом с ним шесть миль на обратном пути в город: пловец, демонстрируя прилив свежих сил, наотрез отказался сесть в седло или на повозку.
Разумеется, к тому времени, когда Эдгар – в сопровождении свиты, под шумные приветственные возгласы – вновь появился в Ричмонде, мы с Селией уже ускользнули. Нас не видели, но нельзя сказать, что не искали.

К дому Ван Эйна мы подошли в молчании. Мне удалось под конец уговорить Селию воздержаться от расспросов; она, хотя и была в полном расстройстве чувств, все же поняла, что риск быть подслушанными на улице ставит под удар все предприятие.
Я провела ее через живую изгородь, затем – мимо кур, притихших и неподвижных, их силуэты вырисовывались на фоне других теней, – по обсаженной деревьями аллее, а затем мы вошли в дом.
Мне нужно доставить Селию Маме Венере. Это все, что от меня требовалось.
Мама Венера сидела в подвале у очага. По обе стороны от нее стояли два саквояжа. Уложенные. На столе и на полу валялись остальные мои вещи, которые мне нельзя было взять с собой.
Селия уставилась на этот беспорядок. Вернее, не заметила Маму Венеру. Когда та заговорила, Селия вздрогнула. Подавшись ко мне и вглядываясь в темноту, она спросила:
– Кто… кто вы? – Потом шепнула мне: – Кто это – вон там?
Молчание – прерванное голосом Провидицы:
– Этот медальон… – Он висел теперь на шее Селии. – Я долго дожидалась увидеть, где ему надо быть. Мать Венера, вот я кто. В одно слово, будто две бусины на нитке. Но ты можешь меня звать Мама Венера или просто Мама, без разницы.
Прежде напряженные, плечи Селии расправились. Я видела это столь же ясно, как и усеянную розочками шаль, соскользнувшую с них, когда я ее разбудила. Разбудила ради всей этой катавасии.
– Вы знали мою бабушку?
– Нет, детка. Помоложе Мафусаила буду.
– Тогда мою маму?
Выговор Мамы Венеры Селию, похоже, не смущал.
– Тоже нет. Знала твою сестру, Плезантс. А медальон попал к Фанни, когда… – Мама Венера, добрая душа, не докончила фразу.
Селия повернулась ко мне:
– Какую‑то Фанни я знала, да. – Ее сомнения рассеивались, она явно начинала нам доверять. Вновь устремив взор в темный угол, она спросила: – А откуда вы знаете Плезантс?
– В два счета догадаешься, детка. Разве все мы были не сельди в одной бочке? И Мейсон тоже. Твоего брата я знала, еще бы. Славный парень. Но тебе, поди, еще мало лет – и ты его не помнишь. Он…
– Он умер. Я была еще девочкой, но я помню. Был…
– Да, был пожар, детка. Мейсон – он умер рядом со мной. Славный парень, и вправду. Что внутри, что снаружи – добрый и красивый. Мы… я и он… поладили и думали жениться, хоть мы и подневольные… Он, Мейсон, робкий был, а я… поверь, мисс Селия, мы с твоим братом неплохо бы прожили жизнь, если бы он…
– Если бы он снова не кинулся в театр – спасти вас? – Голос Селии посуровел. – Как же, слышала эту историю. И много раз.
Ее плечи опять напряглись. Губы поджались и вытянулись в ниточку. Ясно, Селия винила Маму Венеру за смерть ее брата и, видимо, сестры.
– Но ты не слышала эту историю целиком, – шепнула я Селии.
Да, так оно и было.
Селия меня не услышала – во всяком случае, пыталась бросить Маме Венере упрек:
– Вы… вы…
– Мама Венера, – вмешалась я, – устроила твой побег. Вместе со мной.
Селия сконфуженно примолкла.
– Пока что вы еще никуда не бежите, верно? А как, из дома выбрались тихо‑мирно? – поинтересовалась Мама Венера у меня. – Что там с этой твоей Десницей сделалось?
Селия, успокоившись, недоуменно воззрилась на мои руки.
– Ничего страшного, – ответила я, пряча руки. (Тогда мои руки все еще меня смущали – большие, тонкие, с длинными пальцами, больше пригодные для карманов и перчаток.)
Мама Венера воздержалась от дальнейших уточнений и, отставив в сторону толки о колдовстве, прямо приступила к делу:
– Уже рассвело, но у вас в запасе еще часик‑другой – до того, как отправитесь.
– Куда отправимся? – воскликнула Селия.
В полном замешательстве – и немудрено. Ей довелось враз испытать гнев, возмущение, страх, благодарность и много всяких других чувств.
– Далеко, детка, далеко, – вот все, что ответила Мама Венера. Всю ночь она взвешивала детали плана точно так, как опытный шулер выкладывает карты – невозмутимо, уверенно, сознавая последствия каждого движения. Не упустила она из виду и мелких частностей и, медленно разогнувшись, предложила: – Пойдемте, детки, наверх. Кто знает, когда еще вам придется перекусить, а подкрепиться надо, верно?
Уж не знаю, каким образом Мама Венера изловчилась – с ее‑то пальцами‑коротышками и обожженными со всех сторон руками, – но наверху, в буфетной комнате без окон, смежной со столовой (где мы могли зажечь лампу без опасения быть замеченными снаружи), нас с Селией ожидали цыплята (наверняка вещие) с горьковатой, но лакомой зеленью, горячий бульон, кукурузные лепешки и сидр. Была на столе и холодная соленая ветчина. Подозреваю теперь, не имела ли Мама Венера целью отвлечь нас едой от множества вертевшихся на языке вопросов.
Первое, о чем я спросила: а что дальше?
– Есть один парнишка – помощник печатника, Джо, у него глаз поврежден, плохо видит и…
– Я его знаю, – вставила Селия. – Он плавает в печатниковой лодке.
– Плавал когда‑то. Теперь он водит пакетбот отсюда до Норфолка, по расписанию. С почтой и прочим.
– И что он? – спросила Селия.
– Он встретит вас на дальнем конце острова Майо.
– Норфолк? – не сразу сообразив, переспросила я.
– Норфолк, – повторила Мама.
– Но… – растерянно начала я.
– Верно. В Норфолк суда не пускают, боятся лихорадки. Но Джо, он…
– До Норфолка тащиться на пакетботе, – протянула Селия, – а там вовсю лихорадка.
В ее голосе звучали не то жалоба, не то замешательство, но Мама парировала резко.
Пауза. Потом:
– Тогда лучше посиди на крылечке у миссис Элоиз и дождись, пока не явятся Бедлоу, раз Толливера больше нет. Он, может, и не доложил бы им, что ты вернулась из Франции, но теперь вместо него труп, а трупы, детка, врать не умеют, поняла?.. Ну‑ну, скоро они и появятся. И что тогда?
– Говорите, – пискнула Селия.
– Спасибо большое, я продолжу. Джо провезет вас немного по течению, вот и все. Примерно до Бермудского округа. На берегу вас разыщет человек – там, где заросли кизила сейчас белые и розовые, поняла? Ларк – так его звать. Он продает места на пароходе, который расчищает от топляка маршрут пакетбота. Так, сначала от Джо к Ларку, а потом с Ларком до Норфолка. Они и прежде беглых перевозили.
– И все же, – ввернула я, – дело это рискованное.
– Рискованное? Эх, детка, и не говори… Рискованное, дальше некуда.
– Итак, Норфолк, – подвела я черту.
– Да, Норфолк. Дальше я ничего не вижу.
Селия, разумеется, этих слов не поняла. В отличие от меня. И они меня испугали. Я постаралась отвлечься, намазывая маслом кукурузную лепешку, крошившуюся под ножом, но руки мои не просто дрожали, а ходили ходуном.

Наелись мы досыта, а потом вернулись в подвал посидеть у заново разожженного очага.
Поговорили о Мейсоне, о Плезантс и о «днях минувших». Мы с Селией наперебой задавали вопросы о прошлом, не о настоящем, стараясь отогнать мысли о нашем статусе беженцев. Наслаждаясь покоем и безопасностью, согретые и накормленные, мы на время как‑то забыли, что уже находимся в розыске.
Особенно мне запомнилось, как Селия все больше добрела к Маме Венере, даруя ей тем самым долгожданное искупление. Враждебность Селии испарилась без следа, пока она слушала через черную вуаль (Мама перед Селией ее так и не подняла) рассказы о ее сестре и брате, о которых она столько была наслышана, но сами они помнились ей смутно. Мама Венера, перебирая в памяти события юности, рассказывала о них весело, с юмором. Мейсон, называвший ее Венус, неуклюже за ней ухаживал – из кожи лез, стараясь перед ней блеснуть, но выглядел очень глупо, «умора, да и только». А о Плезантс Мама Венера говорила так: «Все мужчины до единого таращили на нее глаза, и челюсть у них отвисала, будто два жбана виски выцедили».
Я молча наблюдала за возвращением покойников (на сей раз выражаюсь в переносном смысле): старуха и девушка обменивались улыбками, тихонько пересмеивались, а порой и роняли слезы.
Но их сладостное общение было внезапно прервано. Хотя час был еще ранний, явилась Розали и затрезвонила в колокольчики. Селия в ужасе вздрогнула, но мы с Мамой Венерой ее успокоили. На Розали, заверила я ее, можно положиться безоговорочно. Эта мысль показалась мне самой неожиданной, но впоследствии я убедилась в ее справедливости.
Я взбежала по ступенькам и распахнула перед Розали дверь. Та вошла с кипой одежды. Мы выбрали кое‑какой маскировочный наряд для Селии, ей следовало, вопреки ее обычаю, выглядеть менее броско. С помощью домотканой серой холстины и какого‑то лоскута, повязанного на голову, мы придали ей самый невзрачный вид – так бриллиант, желая выдать его за простую стекляшку, надо предварительно покатать в пыли. Мне же, соответственно, пришлось расфуфыриться на полную катушку, поскольку я должна была изображать иноземного хозяина Селии, денежного туза. Из несессера мы извлекли последние модные тряпки, навязанные мне Себастьяной. В кремовых штанах до колен из тонкого сукна, в сюртуке, извлеченном из гардероба Ван Эйна, в шляпе, отделанной лебяжьим пухом, я смотрелась таким щеголем… что, право, стоило бы вырядиться женщиной. Я чувствовала себя дурой. Ею и выглядела.
В ходе переодевания (происходило оно в полутьме и безмолвии подвала, что сообщало действу церковную торжественность) Розали вдруг встрепенулась:
– Мама! Мама! Можно, я взгляну?
Встав перед Селией – почти вплотную, так что ей пришлось откинуть голову, чтобы получше вглядеться, Розали поднесла огарок к лицу Селии и воскликнула:
– Мама, ты не ошиблась! Чистая правда! У нее глаза фиолетовые, как пасхальные украшения. Точно так! В жизни не видывала такой красавицы. – Она повернулась к Маме Венере: – Ох, Мама, такая красотища! И какая разница, какого цвета у нее кожа?

О плане Эдгара я узнала от Розали.
Как всегда, взахлеб рассказывая о брате, она впадала в состояние, близкое к истерике, вызванной смешанными чувствами обожания и страха. Мы, самое главное, выведали от нее время намеченного заплыва. Около часа тому назад Эдгар – осунувшийся, но, по словам Розали, «с огнем в глазах» – явился в Дункан‑Лодж и велел мисс Джейн поскорее разбудить Розали, чтобы посвятить ее в свой замысел. («Эта мысль, – настаивала Розали, – осенила его ночью, блеснула, будто готовое стихотворение!») Он приказал сестре встретиться с ним на рыночной площади в половине десятого. «Я ему нужна, – с гордостью заявила она. – Он сам сказал». К опасности, грозившей Эдгару, Розали была глуха и слепа. Вертясь на месте волчком и подскакивая, она повторяла: «Наш Эдди может плыть и плыть сколько угодно, без устали».
Розали должна была в первую очередь оповестить мистера Аллана и мистера Ройстера, затем мистера Ричи из «Инкуайрера», непременно и Эльмиру, а затем ей предстояло созвать толпу. Обежать город. Когда все соберутся – кто в гневе, кто с благоговением, ругаясь или любопытствуя, – Эдгар кинется в воды Джеймса с Ладлэмской пристани. Будет это в полдень.
К этому времени нам с Селией надлежит быть на дальнем берегу острова Майо. Там мы сядем в пакетбот Джо и незаметно вольемся во флотилию, которая наверняка будет сопровождать Эдгара. Розали по собственной инициативе взялась предупредить своего приемного брата Джека, и тот уже нагружал плоскодонку незаконным напитком. Управляться с шестом он позовет своего «приятеля‑выручателя» – парня, чье имя я хорошо запомнила и назову его здесь: Эбенезер Берлинг.
Разумеется, еще до того, как Эдгар сделает свой первый гребок, Элоиз Мэннинг – или кто‑то из ее челяди – обнаружит Толливера Бедлоу в постели бездыханным. Обыщут дом, загородку и все прочие места между двумя этими точками – и объявят Селию пропавшей. Распоротое горло Бедлоу, бесспорно, подстегнет поиски.
Если повезет, мы доберемся до острова Майо, прежде чем весть о побеге Селии дойдет до нашего перевозчика. Он, предостерегла Мама Венера, хотя и чернокожий, но уши у него как у белого, и уж больно он неравнодушен к звонкой монете… Но тут все прошло как по маслу. Мы очутились на острове Майо, расположенном посередине Джеймса, и наш перевозчик не усомнился, что видит перед собой француза со своей служанкой.
…Но перед тем нам предстояло распрощаться с Мамой Венерой.
Селия была первой. Она сказала, что всегда, что бы ни случилось, будет молиться за Маму. Мама прошаркала навстречу Селии и, показав обезображенной рукой на медальон у нее на шее, напомнила:
– Помог тебе, девочка, освободиться, верно?
А я? Боюсь, мое прощание оказалось куда более неловким. Еще раз услышав, что переписываться мы будем через Розали, с готовностью это подтвердившую, я буквально набросилась на Маму Венеру и стиснула ее в объятиях. Крепко‑накрепко. Раздался вскрик – вскрик боли, которую я ей причинила. Но Мама Венера стоически ее вытерпела, отмахиваясь от моих извинений, и в лучах солнца, просочившегося в подвал, мне почудилась за слоями чернейшего тюля улыбка.
– Кыш, кыш! – поторопила нас она. – Бегом, бегом!

Розали рассталась с нами на дальнем краю живой изгороди у дома Ван Эйна. Позже я увижу ее на берегу Джеймса, ниже по течению; мы же будем на борту пакетбота, а Джо будет орудовать шестом в поисках течения.
Солнце взошло в зенит, однако над водой стоял зыбкий туман и к тому же пролился – совсем не по сезону – слепой дождь. Я долго ломала голову, уж не наслала ли эти водные метаморфозы – туман и дождь, покрывший реку мелкой рябью, – бдительная Элайза Арнолд.
Эдгар был на плаву. Вокруг него покачивались лодки: оттуда – а также из толпы на берегу – доносились приветственные возгласы. И среди этой толпы – человек в пятьдесят, прикинула я, хотя газеты насчитывали свыше сотни зрителей, – я увидела Розали. Она стояла позади, высоко воздев свои длинные обнаженные руки. Прочие болельщики также жестикулировали и махали Эдгару, продвигаясь вниз по течению реки, но Розали оставалась на месте. Вскоре толпа оторвалась от нее, как и мы оторвались от Эдгара и поплыли дальше вперед. Обернувшись, я увидела, что Розали не шелохнулась. Она стояла недвижно, но вдруг… подбоченилась и, казалось, была готова вот‑вот взлететь с берега. Но нет – она просто помахала рукой.
Понимая, что это неразумно, я все‑таки тоже высоко подняла правую руку и помахала – сначала очень медленно, потом все быстрее, будто старалась дотянуться до солнца, посылая благодарность и прощальный привет Розали По Макензи, сестре поэта. А она склонилась в глубоком, как море, реверансе.

21
«Чёрная зараза»

Норфолк. Самое что ни на есть гиблое место, обезлюдевшее из‑за страха перед лихорадкой.
Ларк отправил нас на поиски некоей миссис Хармсфорд. Довольно приличный дом, добавил он, где лишних вопросов не задают. Но в указанном заведении дверь нам открыл человек по имени Плюм; вид у него был не слишком авантажный. Хуже того, он оказался говорлив и, к вящему моему беспокойству, чересчур любопытен… Каким это образом мы сюда добрались? На пакетботе – или же в порт впускают и более крупные суда? Карантин, выходит, снят? Или, заговорщическим тоном поинтересовался он, проезд для меня и «моей чернокожей» куплен за деньги?
От этого самого Плюма мы узнали, что миссис Хармсфорд с друзьями удалились за город и не вернутся в Норфолк до первых морозов, которые покончат с инфекцией. До нашего появления жертвой «черной заразы» пало, по‑видимому, человек тридцать с лишним. (Мы проникли в город без малейших хлопот. Ларк доставил нас на берег в судовой шлюпке, которая была привязана к корме парохода.) Такой уровень смертности мог, на мой взгляд, считаться вполне терпимым. Жителей изгнала из города не столько сама вспышка эпидемии, сколько еще свежие воспоминания о 1821 годе, когда почти двести человек отошли в лучший мир после того, как из Гваделупы, из Пойнт‑Питера, прибыло чудное судно с грузом сахара, рома и черной оспы в придачу.
Покинув Плюма и дом миссис Хармсфорд, мы вслед за немногими прохожими вышли к берегу Дальней протоки. Здесь пережидали опасность обездоленные. Раньше, среди нагромождения причалов и таверн, тут процветали проституция и азартные игры, но теперь среди зловещего безмолвия это было не царство порока, а призрачное о нем напоминание.
Дальняя протока обмелела и распространяла невыносимое зловоние. Селия судорожно прижала к лицу носовой платок – с целью маскировки, подумалось мне, однако встречные поступали точно так же: каждый вдох таил в себе угрозу. Наконец, несмотря на присутствие отталкивающих завсегдатаев (нам пришлось перешагнуть через вытянутую ногу матроса и отвести глаза от толстухи, которая сидела в углу, обнажив одну грудь), мы переступили порог харчевни «Lion d'Or» – на Лесном проулке.
Внутри мы увидели длинную стойку; убитый глинистый пол предназначался, очевидно, для плясок или кулачных забав. Комнаты, сдававшиеся внаем, помещались наверху. Мы обратились к женщине, вставшей из‑за стойки. Разговаривая с нами, она крутила рыжие волосы у себя на голове, пока они не запутались, превратившись в подобие вороньего гнезда. Руки у нее двигались вяло, напоминая обвисшие в безветрии паруса, а груди колыхались, как два незастывших пудинга. Выглядела она, как и Плюм, больной. Стараясь скрыть свои подозрения, она спросила, откуда мы. Я с английским не совладала, и отвечать пришлось Селии.
– Нет, мы не с островов, миссис, – схитрила она. – Мы из деревни, вот так‑то.
Что за новая комедия? Я едва не улыбнулась, но слова нашей хозяйки меня остановили:
– Черномазых на ночлег я не пускаю.
Селия отступила мне за спину. Я уже усвоила привычку, оказавшись в затруднении, переходить на французский.
– Madame, – сказала я, хлопнув монету на залитую ромом стойку, – si, par hasard, vous avez une chambre…
– Хорошо, хорошо, – забормотала она, ухватив монету грязными пальцами. – Вам только переночевать, так?
Она выкинула ключ размером с берцовую кость.
Наше облегчение было неимоверным: теперь у нас есть запертая дверь, за которой можно укрыться… Скоро разнесется весть о побеге Селии. Появятся объявления о розыске. А когда дело дойдет до этого, нам ни к чему какой‑нибудь неудачник, застрявший в порту из‑за карантина. Ведь соблазнившись обещанной наградой, он может припомнить фиалковые глаза рабыни, которую видел возле Лесного проулка.
Впрочем, кое‑какие меры предосторожности мы приняли.
Пока мы молча плыли на посудине Джо (опередив Эдгара на много миль), в крохотной капитанской каюте я приметила очки. И без стеснения выпросила их у Джо, хотя прямо взглядывать на него самого избегала – уж больно неприятен и зловещ был вид его правого глаза, который постоянно выпрыгивал из своей орбиты, будто качавшаяся на волне лодка на ненадежной привязи. Шрам у виска удостоверял, что когда‑то глаз был зрячим и находился на месте.
Я задумала спрятать глаза Селии; Джо превратил эти очки в солнцезащитные, обернув стекла полосками марли, выкрашенной в цвет индиго. Сам Джо этот замысел одобрил, считая разумным не выставлять напоказ глаза Селии – «они как у белой леди». Он, несмотря на мои возражения, не уставал превозносить мое бесстрашие перед лицом опасности и мое пособничество в нарушении закона. Эти законы – бесспорно, драконовские – у меня не было ни малейшего желания соблюдать. Была ли я напугана? Да. Удивлена? Нисколько. Только такие законы и возможны в обществе, где наиболее ценной собственностью у людей считаются другие люди.

Ранним утром я вышла на улицы Норфолка, не боясь заразиться. Селия осталась в нашей комнате за запертой дверью, в ожидании условного стука (два размеренных, три частых), означавшего мое возвращение с провизией и пресной водой. На это мы, во всяком случае, надеялись.
Окажись в городе Селия, она, конечно, справилась бы в сто раз лучше меня. Принесла бы не полгаллона воды, а побольше; я купила ее за полцента у развозчика чая, катившего по улицам свою тележку. И наверняка разжилась бы едой поаппетитней, чем свиные щеки, листовая капуста, хлеб без масла и холодный пунш – все это обошлось мне в девять пенсов с мелочью. (Я не понимала у торговца вразнос ни слова. Воображала, что заполучила бекон, а когда Селия открыла мне глаза на истинное происхождение мясной снеди, я, несмотря на волчий голод, не смогла заставить себя к ней прикоснуться.) Но, разумеется, нечего было и думать о том, чтобы рискнуть выпустить Селию на волю. Ее обнаружат; если ее не схватят первые же ищейки, то она подхватит заразу.
Что до меня, то я знала, какой смертью умру.
Все ведьмы погибают одинаково – по одной причине, хотя и в разных обстоятельствах. Нас губит кровь, если, конечно, не постигнет какой‑то насильственный конец – от пули или от ножа. В нашей крови что‑то вскипает. Может, силы? Или наши таланты?.. Наша собственная кровь нас предает, и «естественная» смерть возвещает о своем приближении, вселяя ужас. Взбунтовавшаяся кровь объявляет нам войну и идет на приступ алой волной; никто из очевидцев не в силах забыть этого зрелища – кровь исторгается, извергается, бьет струями изо всех телесных отверстий.
Ребенком не старше шести лет я видела, как моя мать умерла Алой Смертью. (Ведьма порождает ведьму, но ведала ли моя мать о собственной природе? Не уверена.) Несколькими годами позже я и сама начала ощущать в себе бурление крови. Удостоверилась в ее власти и могуществе, когда по наущению сестры Клер де Сазильи смотрительница лазарета – сестра Клотильда, хозяйка лекарственных трав, ланцетов, пиявок и тому подобного, – делала мне кровопускание. Возможно, заявила коварная и лукавая сестра Клер, это избавит меня от «дурных телесных соков». К подмышке мне приложили пять пиявок. Присосавшись, у меня на глазах они набухали и раздувались до тех пор, пока не превратились в подагрические пальцы дьявола. Вернувшись снять с меня пиявок, сестра Клотильда – в полном ошеломлении – бросила их в банку, где они продолжали увеличиваться до размеров громадных фиолетовых баклажанов. Стеклянную посудину разорвало, и куски лопнувших пиявок усеяли пол багровыми ошметками. Что  именно смотрительница лазарета доложила сестре Клер – мне неизвестно, но меня, понятным образом, постигла еще более суровая опала, и в конце концов сестра Клер, долго выжидавшая, нанесла по мне решающий удар. Я, собственно, была всего лишь орудием в борьбе за владычество над святой обителью. Узурпаторша – сестра Клер – использовала меня против моей единственной защитницы, матери настоятельницы Марии‑дез‑Анжес, и это стало для меня началом конца.
Да, кровь… в ней таится наше сестринское могущество – и в ней же скрывается наша гибель. В этом (нужно ли уточнять?) заключался счастливейший урок, усвоенный мной в обществе Себастьяны, и я не стану здесь на этот счет распространяться, добавлю только одно: я испытывала странное облегчение от сознания того, что меня ожидает смерть от крови, – и мне не страшны ни болезни, ни чума, ни проказа.
Итак, я бродила по улицам Норфолка совершенно безнаказанно. Гордилась тем, что раздобыла не только еду и питье, но и нашла способ скорее пробраться на юг.
Да‑да, на юг – как назначила Мама Венера. Я и вправду проявила настойчивость, когда мы с Селией допытывались о пункте нашего назначения. Нет слов, было бы куда благоразумней направиться в штат Огайо или же на Север. Так предлагала Селия, и я была с ней согласна. Однако выбора у меня не оставалось, и я должна была опровергать все ее здравые суждения с тупым и, вероятно, способным довести до бешенства упорством. Юг – и только, но как мне убедить в этом Селию? Объяснить, что накрытая вуалью Провидица обратилась за советом к куриному выводку? Сказать, что та самая курица, которую Селия видела на блюде, предопределила ее судьбу? Нет и нет. Словом, я просто‑напросто твердила одно: Юг.
Мое упрямство вызвало слезы. Слезы разочарования, страха. И гнева. Чувствовала я себя ужасно – настолько, что вынуждена была покинуть комнату. Уходя, я бросила Селии реплику в ироикомическом стиле: «Дай мне подумать, что мне изыскать».
Я побрела в сторону пристани. Солнце клонилось к западу, небо расчертили серовато‑розовые полосы, переливавшиеся перламутром. Белоснежные облака оттеснялись синеватыми. Красота – ничего не попишешь, однако город тонул в зловонии, вызванном отливом.
Айшема Лаури я отыскала, когда уже стемнело.
Это был человек, явно неравнодушный к звонкой монете. Он плавал на шлюпе по реке Эшпу, порой заходя то в один, то в другой порт, но постоянно придерживаясь берега. После обмена необходимой информацией мистер Лаури осведомился о моем маршруте. Он был у меня в руках, я это знала. Как бы ненароком он подвел меня к уличному фонарю и в его тусклом свете оглядел меня с ног до головы. Полагаю, что дело решил лебяжий пух. Но тут, когда заданный им вопрос повис в смрадном воздухе, я в панике утратила дар речи, поскольку никак не могла припомнить названия единственного американского города к югу от нас. Я начала было рыться во французском, но мистер Лаури, не сбитый с толку моими галльскими уловками, ляпнул наобум:
– Чарлстон?
– Чарлстон, oui, – обрадованно подхватила я. – C'est ça. Чарльз‑тон. В Южной Каролине, non? (Боюсь, промямлила я это не совсем членораздельно.)
После того как я ухитрилась выдавить из себя еще пару слов, Айшем Лаури с хитроватой усмешкой (не очень мне понравившейся) объявил, что возьмет меня на борт, если я буду стоять у доков на рассвете. С «моей девушкой».

Тук. Тук. Тук‑тук‑тук. 
Селия отворила дверь. Увидев меня, не сдержала улыбки и спросила, что случилось. Мои ноги были по колено в грязи.
Так вот, я покинула порт чуть ли не вприпрыжку, довольная тем, что обстряпала дело с нашим отъездом. (Не раз меня посещала мысль, что Айшем Лаури – если он не простой хитрец – улизнет из Норфолка с половиной уплаченной ему суммы сегодня же ночью. Без нас.) Разгоряченная успехом, я отправилась с пристани раздобыть еды и питья и, нагрузившись, поспешила обратно в «Lion d'Or». Однако фонарщики, по‑видимому, не меньше других опасались эпидемии – большинство улиц тонуло во тьме, а от полумесяца на небе толку было мало. И я, разумеется, споткнулась о груду кирпичей, наваленных посреди улицы неким злокозненным каменщиком. Да, и растянулась во весь рост в грязной канаве. Покупки вылетели у меня из рук, но, к счастью, приземлились удачнее меня: кувшин с водой не раскупорился, пакет со снедью не развернулся.
Стоит ли говорить, что после падения я уже не летела как на крыльях? Но вернуться – вернулась. В расстройстве чувств. Моя нижняя половина была теперь цвета коровьей лепешки.

Дальнейшие действия Селии диктовались, несомненно, привычкой.
Она отстранила меня от входа и заперла дверь. Я заметила, что она постаралась как‑то скрасить убожество нашего приюта. Занавесила лампу своим алым головным лоскутом, придав комнате розоватое освещение. Развела огонь в очаге – в тепле мы не нуждались, но пламя выжигало городское зловоние. Поскольку два наши стула были такими шаткими, что не выдержали бы и ребенка, Селия повела меня к постели. Бугристый матрац она выкинула, заменив его тонким одеялом, сшитым из фланели, замши и обрезков хлопчатобумажной ткани. Когда я опустилась на просевшую кровать, ржавые пружины подо мной загудели.
Селия поместилась рядом со мной и занялась моими сапогами. Я не отрывала от нее глаз.
Непривычные прикосновения бросили меня в дрожь. Я закусила нижнюю губу – унять ее трепет.
Чтобы опуститься на колени на дощатый пол, Селия подвернула юбки. Рядом с ней лежал плетеный коврик – вытертый и замызганный настолько, что если узор еще смутно и различался, то цвет его определить было невозможно. На этот коврик она счистила, соскребла и стряхнула с моих сапог спекшиеся комки грязи, после чего расстегнула и сняла сапоги с моих ног.
Затем, разогнувшись, подошла к очагу. Со свернутого коврика высыпала комки грязи в огонь, где они с треском развалились и задымились. Я следила за Селией в оцепенении. Ее нищенский наряд я и не замечала, ничто не мешало мне ею восторгаться. Ее кожа слегка блестела от выступившего за работой пота. Ее фиалковые глаза поражали меня насмерть. Не в силах пошевелиться, в них я украдкой, набравшись смелости, впивала свой взгляд.
Селия снова опустилась передо мной на колени, уже на голый пол. Из щелей между половицами доносились звуки губной гармоники. Как же эта меланхолическая мелодия не вязалась с моими чувствами к Селии… М‑да. Селия подтащила к постели валявшийся в углу оловянный тазик и налила в него немного воды из принесенного мной кувшина. Мои чулки и штаны тоже оказались выпачканными, и потому Селия скатала мне чулки, высоко подвернула штаны и широким подолом юбки принялась оттирать въевшуюся в кожу грязь.
– Ноги у вас, – проговорила она, – они… как у женщины, только лучше сложены, мускулистые. – Она вскинула глаза, опасаясь, не оскорбила ли меня. – Очень сильные.
Селия, похоже, была взбудоражена не меньше моего. Или же играла давно заученную роль. Напористая покорность; быстрые взгляды из‑под полуопущенных ресниц; робкие движения плеч то в одну сторону, то в другую; шнуровка, готовая распуститься; блузка ниспадает, приоткрывая покатость грудей… Не обвиняю Селию в притворстве. Наверное, это был заученный ритуал, давно связавшийся для нее с выживанием, а я представлялась ей очередным белым мужчиной, ожидающим услуг и удовольствия.
Конечно же, меня терзали страхи, что Селия обнаружит, что я – не то, чем кажусь. Но что мне оставалось делать? Только трепетать молча и наблюдать за ее действиями.
Селия стянула с меня чулки. Я противилась, но она упорствовала, как и раньше, когда настаивала на выборе южного направления, так что я предпочла не открывать рта. И к лучшему, потому что омовение ног доставило мне необычайное удовольствие. Когда невзначай Селия меня пощекотала, я отдернула ногу, но Селия, улыбнувшись, успокоила меня взглядом.
На Христа я походила меньше всего, однако на коленях передо мной стояла и Мария, и Марфа в одном лице – воплощенная услужливость и самоотверженность. По счастью, у Селии не было благовонного масла – помазать мне ноги, – и волосы у нее не были такими длинными, чтобы их вытереть, как это сделали сестры Лазаря.
Снизу, сквозь пол, из распивочной доносился говор – громкий, но невнятный. Мы старались говорить шепотом. Слышалась и музыка – тягучей мелодии губной гармоники вторила скрипка. Селия, выжимая в тазик отстиранную юбку, тихонько напевала за работой.
В комнате, где и без того было жарко, сделалось невыносимо душно. Огонь в очаге, разожженный для дезинфекции, мы продолжали поддерживать, а окно, выходившее в переулок, не открывали. Пот с нас лился ручьями. Селия обтирала шею и грудь чистым краешком юбки. Задираемый подол позволял мне видеть женское строение – нежные холмики, округлости и ложбинки, восхищавшие меня и манившие к себе. Груди Селия высвободила, и они покоились в чашках корсета, окаймленного кружевами, тогда как мои были все еще туго запеленаты из боязни, что они меня выдадут.
– Генри, – вывела меня Селия из чувственного ступора.
Она что‑то говорила и до того, но я не слышала ни слова. Генри? Qui, çа? Ах да, Генри – это же я! Да, теперь я вспомнила. В подвале у Ван Эйна Селия спросила, как меня зовут. Мама Венера и Розали помалкивали, пока я судорожно рылась в памяти, не желая лгать, но и понимая, что Геркулина не годится. Когда‑то я была Эркюлем, и это имя мне… подходило. Но нет, теперь я буду Генри. Хуже получилось с фамилией – я назвалась Генри Колльером. Розали, не удержавшись, фыркнула, и я тут же сообразила, что это имя подвернулось мне на язык так быстро, поскольку я слышала его от Эдгара. Генри Колльер был тем самым побочным сыном Джона Аллана, который в юности так много попортил крови Эдгару. Разумеется, забрать однажды вылетевшее имя обратно было нельзя. Так я стала Генри – и надолго.
О, но позвольте признаться, что в тот момент бедного Генри тревожили другие заботы. Прикосновения Селии вызывали… простите за нескромность… enfin, мой член напрягся и предательски уперся в тонкую ткань панталон. Но прежде чем окончательно оторопеть от смущения, я заметила… кое‑что. Кое‑что непривычное в руке Селии. Не в самой руке, а на ее поверхности.
Я взяла ее руки в свои. Медленно повернула их к свету. То, что сначала я приняла за мелких насекомых – муравьев, комаров или клещей, – оказалось…
– Что это? – спросила я.
Селия сопротивлялась, попыталась выдернуть руки. Но я была настойчива и, повторив свой вопрос, провела кончиком пальца по нежной мякоти ее ладони – от основания большого пальца через изрезанную линиями розовую равнину к мизинцу, – и меня охватил стыд… Стыд за все человечество… Я нащупала крошечные клейма, выжженные Толливером Бедлоу на руках его рабыни.
На обеих руках. Стерженьки для прижигания были такими маленькими, что следы от них вряд ли были бы заметными – после единственного применения. Но нет, миниатюрные рубцы выдавали многолетнюю над ними работу; Бедлоу поставил клейма по всей поверхности ладони Селии – на обеих ее ладонях, одинаково. И теперь казалось, что ладони усеяны мелкими насекомыми, застывшими на бегу.
Охваченная ужасом, я крепко стиснула руки Селии. Возможно, забыла – только как это могло случиться? – что я держу руки женщины. Этой женщины. Она сидит напротив меня, полуотвернувшись, потупив свой несравненный взгляд.
Селия показала мне, где Толливер Бедлоу впервые поставил свой знак – под мизинцем на ее левой руке. Мне пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть выжженные буквочки: ТОЛ.
– Тол, – пояснила Селия. – Так его звали в детстве, а я тогда была еще малышкой.
– Он занимается этим с детских лет?
Я нарочно употребила настоящее время глагола. Селии вовсе не следовало напоминать о смерти Бедлоу. Недавно она вслух рассуждала: что случится с теми, кого она оставила без хозяина? К кому они перейдут? Выставят ли их на аукцион? Упомянув двух своих братьев – Юстиса и Дженьюэри, – она заплакала. Они будут страдать из‑за ее поступка, хотя и счастливы оттого, что она сбежала, и будут за нее молиться. Все это она понимала – и все же твердила:
– Я не хотела его убивать, хотела только лишить сил. Лишить сил, а самой убежать. Если бы мы вернулись домой, он… он строил мне хижину. Задумал меня спрятать – подальше от чужих глаз – и… и пользоваться мной в укромном месте, как его отец пользовался Плезантс… Я не могла. Не могла!
Замысел Бедлоу был понятен – и сделался для меня еще очевиднее, когда Селия показала все его рукоделие. В клеймении находила выход его прогрессирующая болезнь, и я побоялась даже думать о том, какие формы приняла бы его извращенность, если бы он прожил дольше и укрылся в хижине, предназначенной для удовлетворения прихотей, инструментом чего служила бы Селия.
Селия наклонилась, чтобы расстегнуть свои сапоги, подметки которых были совершенно сношены. Я ее к этому не принуждала. Она сама навязывала мне это мучительное зрелище. Оголив правую ногу, она откинулась назад, оперлась на локти и положила ступню мне на колено. «Пятка», – коротко пояснила она. Я повертела ее ступню так и сяк, поближе к свету, пока не различила на пятке витиеватое клеймо, размером с бутылочное горлышко. Оно расплылось, однако я сумела разобрать: О. Бедл.
– Первым меня пометил отец Толливера. Мне и четырех не исполнилось, когда он всех нас купил. После пожара.
– Если тебе было четыре…
– А Толливер был совсем мальчишкой. Четырнадцати лет.
Детство они провели вместе. Вместе занимались с учителями. Огастин Бедлоу воспитывал Селию как закадычную подружку сына. Она вкусила сомнительные преимущества привилегированного положения – рабы, трудившиеся в поле, ненавидели и ее, и Плезантс. Ненавидели их и белые женщины в доме, с которыми им не разрешалось сообщаться. Когда у Селии начались регулы, ее преподнесли Толливеру. Ему исполнился двадцать один год, и этот подарок предназначался к его совершеннолетию. Толливер принялся практиковать на Селии клеймение и прочие извращения, которые он с раннего возраста перенял от папочки.
Могла ли она не ликовать оттого, что его не стало?
– Он умер. С этим покончено, – сказала я.
Сказала в надежде предотвратить дальнейшую демонстрацию. Разогорчена я была до крайности. Но нет, Селия не успокаивалась… по‑видимому, не в силах была остановиться.
Клейма в точности повторяли рисунок на ее ладонях. Их линия вела от пятки к мизинцу – там, где нежная вогнутость переходила в покатость. Боль она испытывала, должно быть, чудовищную. Безмерным был и ее мучительный, бессильный гнев.
Селия выпрямилась.
– Нет, – взмолилась я, – пожалуйста, нет!
Однако Селия повернулась и задрала юбку – показать мне клейма, поставленные под коленями.
Потом, вновь обратившись ко мне лицом, она движениями плеч спустила с них блузу – до самого пояса. Груди обнажились. Неописуемо прекрасные. Налитые. Я вынуждена была отвернуться. Но Селия, легонько взяв меня за подбородок, привела мою голову в прежнее положение. Чтобы я видела. Чтобы смотрела, как она, поочередно приподнимая каждую грудь, продемонстрирует варварские следы под ними. И там, как раз там – я притронулась пальцем – чернело еще свежее, незажившее клеймо. Оно, я знала, было выжжено на борту «Ceremaju». Я насчитала там двадцать, тридцать, пятьдесят точно таких отметин.
Селия взяла мою руку в свои, и… и я ощутила тяжесть ее груди. Она придвинулась ближе ко мне – или я к ней, – и это случилось просто. Я поцеловала истерзанную плоть. Вобрала губами налитость каждой груди по отдельности.
Со временем я отыщу, и мне покажут и другие отметины. Когда Селия была обнажена, они были едва заметны. Толливер постарался их хорошенько спрятать, в чем преуспел. Это, вне сомнения, порекомендовал ему отец: что, если вдруг когда‑нибудь придется ее продать? Внешний вид лучше не портить. А вот душу – другое дело, в самый раз.
…Да, Толливер Бедлоу позволил себе полную свободу действий. Клейма обнаружились в самых потаенных и нескромных уголках тела Селии. Общим счетом – сто шестьдесят два. Селия помнила каждое, могла пересчитать их не глядя. Так, наверное, Христос считал свои шаги, восходя на Голгофу.

Той ночью в «Lion d'Or» Селия, вспоминая о своих страданиях, ограничилась показом рук, ног и грудей. Это зрелище сделалось для меня невыносимым.
Кончилось тем, что Селия стала меня утешать. Уверяла, что физическая боль осталась в прошлом. С улыбкой сквозь слезы, по‑детски поведя плечами, она высказала надежду, что Толливер Бедлоу больше до нее не доберется.
– Если только не встанет из гроба, – добавила она.
Я промолчала, не желая ее разубеждать. Уж больно фантастическим ей казалось это предположение.
Селия пыталась мне внушить, что у нее будет все хорошо, уже хорошо. И норовила меня отблагодарить. Сделать это она могла единственным доступным ей способом – подарить себя, принести себя в дар. Кроме своей красоты, другой валюты она не знала – и вот ее‑то, наученная долгой и постыдной привычкой, желала потратить.
Я не могла этого допустить. О да, жаждала этого страстно, признаюсь. И уступила бы соблазну, кабы мне не надо было хранить собственную тайну. И еще: любовь, какую я испытывала к Селии, не позволяла мне ничего подобного, невзирая на все мои желания и мечты, порывы и вожделения. Если бы Селия полюбила меня так, как любила ее я, тогда…
О, какие планы роились у меня в голове… О, какое будущее я, безрассудная, себе рисовала.
…Enfin, я воспротивилась. И Селии, и себе самой. Перед моими глазами была ее гладкая спина, блестевшая от пота, плавный изгиб к покатым ягодицам. Ее икры своими очертаниями могли… Достаточно сказать: кое‑где у меня увлажнилось, кое‑где напряглось… Время было неподходящее. Кто знает, какие силы закона стерегли нас за дверью? Об этом, конечно, я и словом не обмолвилась. И не стала рассыпаться в любовных признаниях.
Отвергнув Селию, я поступила по‑джентльменски. Или так решила Селия. В итоге она, похоже, восприняла мое молчаливое уклонение от ее милостей не как прямой отказ, а как проявление сердечной доброты… И я испытала от этого куда большее наслаждение, чем от любой телесной близости.

Мы устроились на полу, между изножьем кровати и очагом.
Одевшись, Селия послала меня вниз за уксусом. Меня, надо заметить, зверски искусали комары – пока мы ждали на берегу. Раздобыть уксус труда не составило. (Куда сложнее была бы задача найти в «Lion d'Or» напиток, который не походил бы на уксус.) Смешав уксус с теплой золой из очага, Селия изготовила припарку, которую наложила мне на усеянные сыпью ноги, руки, шею и даже на лицо. Багровые расчесы все еще жутко чесались, однако снадобье помогло и мне полегчало, хотя видок у меня, надо полагать, был тот еще – расписанный в горошек.
Пока Селия меня лечила, я вглядывалась в узоры на ее ладонях. Раз‑другой отважилась поднести ее руки к губам в надежде на красноречивое воздействие поцелуя. Слов у меня не находилось.
Устали мы неимоверно. Выдохлись до изнеможения.
Вернувшись с уксусом, я вставила стул с решетчатой спинкой в дверную ручку. Никто ни в Норфолке, ни на нижнем этаже «Lion d'Or» не обратил на нас нежелательного внимания. Мы, казалось, были в безопасности и могли спокойно лечь спать. Улеглись на полу, не проронив ни слова. (Разговором наши страхи было не унять.) Селия прислонилась ко мне, пристроив голову на мою согнутую в локте руку. Я опасалась только, не почувствует ли она мою спеленатую грудь, но в остальном, поскольку Селия была рядом, на душе было спокойно. Она тихонько что‑то замурлыкала, и ее песенка послужила нам колыбельной.
Сон подкрадывался незаметно. Но я старалась ему не поддаваться – в ожидании первых признаков рассвета за мутным окном. Настойчиво предложила Селии перебраться на кровать. Она, в свою очередь, стала просить об этом меня. В итоге кровать пустовала до утра. В ее изножье, возле очага, мы уютно свернулись клубочком, будто брат и сестра. Наша взаимная уступчивость не была показной. В ту ночь ни я, ни она не чувствовали себя достойными постели.

Часть вторая

22
Фернандина

Тишина и страх. Вот что мне помнится из нашего бегства… Тишина и страх.

Айшем Лаури оказался человеком слова, он ожидал нас на пристани. На рассвете мы тайком покинули гавань, и Лаури взял курс – к югу от Норфолка. Хотя попутный ветер не ослабевал, продвигались мы вперед до ужаса медленно.
Хотя чаще всего от берега мы держались на расстоянии мушкетного выстрела, мы с Селией рискнули подняться на палубу. Вдохнуть свежего воздуха. Чтобы бриз слизал с наших тел следы соленого пота – соль проступила и на щеках Селии. Мне подумалось, что из нас наибольшему риску подвергалась Селия, несмотря на то что я слышала от Ларка. Любой порт, в который мы войдем, находится в рабовладельческом штате, а Селия – беглянка, за которой числится мертвый плантатор. Более того, она представляла собой собственность, ценную для ее владельцев. Если нас обнаружат, Селию вернут обратно: если ей повезет – морем, если нет, то сушей. Преследователи наверняка над ней надругаются. А что ее ждет по водворении в Виргинию… я старалась об этом просто не думать. А как поступим мы – я и Айшем Лаури? Добровольно уступим нашу подопечную – извинившись и равнодушно пожав плечами? Вряд ли. Тогда нас закуют в кандалы, присудят к наказанию плетьми, наши имена будут покрыты позором. Одним словом, впереди – полный крах… О, в каком же я пребывала неведении – и к великому своему счастью.
Выбора не оставалось. Нужно было бежать и бежать дальше. Но как узнать, когда мы достигнем конечной цели? Куда мы направляемся? Слишком много загадок. По правде сказать, наверняка я знала только одно: самое страшное для меня – потерять Селию, и я готова на все, лишь бы этому помешать.

Чарлстон. Саванна. Эти и меньшие порты остались позади.
Лаури всюду встречали хорошо. Затаившись в сыром трюме, мы со страхом напряженно вслушивались в его переговоры на каждой пристани.
Каким‑то особым промыслом Лаури, похоже, не занимался – какой груз лежал в ящиках, к которым мы с Селией жались в тесном трюме, мне неизвестно. Наверное, всякие полезные хозяйственные мелочи (вроде ниток, булавок и посуды) плыли на юг в придачу к его основному товару – многочисленным мешкам и корзинам с овощами, фруктами и корнеплодами, которыми мы и подкреплялись. Скоро выяснилось, что наш капитан податлив на любое предложение, за соответственную цену. Так, где‑то меж островов штата Джорджия Лаури согласился взять на борт огромные часы, уложенные в гроб, предназначенные для состоятельной семьи из Средней Флориды. Услышав об этом, Селия вздрогнула и вцепилась мне в руку. Говорить мы не осмеливались (переговоры происходили слишком близко от нас), но когда это слово – «Флорида» – повторили снова, Селия стиснула мне руку еще крепче. Глаза у нее расширились. Она затрясла головой с такой силой, что со лба у нее попадали капли пота. Она придвинулась ко мне так близко, что я чуть ли не на губах ощущала вкус ее пота, вдыхала запах ее надежды – точно так же, как раньше слишком хорошо почувствовала запах ее страха.
Флорида. Надежное прибежище. Сколько всяких историй о ней Селия наслышалась.
Когда мы снова вышли в море, я посовещалась с нашим капитаном. Было решено: в порту Фернандина – на острове Амелия, в устье реки Святой Марии, как раз по ту сторону границы с Джорджией, – мы, дождавшись ночи, сойдем на берег.
А что потом? Это «потом» – оно настанет, и думаю, что мы об этом узнаем тотчас же.
В порт Флориды мы вошли в полдень и там несколько изменили наш первоначальный план – высадились на берег, не дожидаясь темноты.
В трюме стояла нестерпимая жара, было так душно, что я опасалась за здоровье Селии. Она, конечно же, ни на что не жаловалась, но пока мы сидели, прислушиваясь к нестройному портовому гулу и стараясь поторопить время, я заметила, что с ней творится что‑то неладное. Плечи ее поникли, и сама она вся сгорбилась. Ее не просто клонило в сон. Вообразите мой ужас, с каким я вглядывалась в нее, выискивая первые признаки лихорадки.
С Лаури я уже рассчиталась. Он по таможенным делам отсутствовал уже больше часа. Или мне так казалось. Именно тогда в голову мне ударила страшная мысль, от которой душа ушла в пятки. Какой купец не пожелает нажиться вдвое от продажи одного и того же товара? Хотя я и рассчиталась за нашу перевозку, заплатив нашему капитану хорошие деньги, не будет ли он прав, несмотря на всю свою внешнюю доброту, если замыслит сдать нас в руки закона? Вознаграждение обещано наверняка солидное, и Лаури изрядно наживется на своих подозрениях. Думаю, он не особенно удивится, узнав, что Селия – невольница. Ах, вдобавок еще и убийца! Прибыль можно огрести немалую. А я… что такое я? Кем бы я ни была, несомненно одно: я повинна в попрании множества законов – природных и прочих, и самое лучшее для меня – это скрываться.
И потому мы потихоньку улизнули с корабля.
Селия по‑прежнему носила темные очки. Когда грузчик в порту Чарлстона немедля прекратил к ней приставать, приписав ее холодность слепоте, мы обе решили прочно взять эту уловку на вооружение и, пока мы в бегах, всюду пускать ее в ход, что вызовет к нам со стороны сочувствие и почтительность, а также избавит от лишних подозрений. Итак, Селия прикидывалась слепой, а я разыгрывала крайнее недовольство ее полной беспомощностью. Собственно, только то, что Селия крепко поддерживала меня за локоть, и удержало меня от падения, когда я чуть не растянулась на пристани, будто пьяная в стельку, когда Флорида обрушилась на меня со всей силой… О, Флорида – сущий ад, а я отнюдь не была бесстрашным Вергилием.
Диск солнца испепелял на месте. Висел он, казалось, так низко, что я – во внезапном помутнении рассудка – попыталась смахнуть его с неба. Мой жест выглядел неофициальным приветствием территории Флориды, над которой днем и ночью беспрерывно вьются и жужжат, донимают и кусают разнообразные бессчетные насекомые; никто моего приветствия не заметил, и к лучшему. Что до флоридского воздуха, то он опровергал собственное название, напоминая собой вязкую жидкость, сквозь которую приходилось не идти, а с трудом ее преодолевать. Тело, впитывая ее, разбухало, пока пальцы не превращались в связку бананов. Волосы делались непокорными, словно кто‑то надергал с низкорослых дубов испанский мох и водрузил пучок тебе на голову. Солнце раскаленным языком лизнуло мою незагорелую кожу так, что она зашипела, будто брошенный на сковородку комок свиного сала. Элементарно мне хотелось лишь одного – презрев условности и приличия, забыв о бережно хранимых тайнах, сорвать с себя одежды и в чем мать родила кинуться в блаженную прохладу воды. Этого, разумеется, я не сделала. Наоборот, ощущая свое тело на пристани как никогда – из‑за величайшего дискомфорта, – я потуже застегнула жилет. Никто – и в первую очередь Селия – не должен видеть мои контуры, облепленные мокрой от пота тканью, иначе я предстану сестрой того мужчины, какого из себя изображала.
У старой женщины цвета меда я купила шляпу, изготовленную из пальмовых листьев, и эта шляпа – говорю без преувеличения – спасла мне жизнь. Широкие поля давали тень лицу и шее, и, спрятанная под ними, я могла озираться по сторонам в поисках дороги. (О, как мне хотелось услышать что‑нибудь из незатейливых предсказаний Мамы Венеры! Я бы охотно воткнула в землю раздвоенную палку или погадала на опивках в чашке или котелке.) Эта самая женщина расположилась со стулом и тележкой вблизи от пристани и торговала всякой всячиной: сплетенными ею самой вещицами, а также пирожками и томатами. Огромного размера томатами – она держала их в холодной воде и продавала, нарезанными и подсоленными, за монетку в пять центов. Они были сочными, как мясо, – восхитительны! Я ожила, упиваясь соком томата, из которого при первом укусе выбрызнула алая струя, смочившая во рту купленный пирожок с ветчиной… и тут, приподнявшись на цыпочки, Селия прошептала мне на ухо: «Взгляните, что у нее есть». Кивком она показала на край тележки и тут же опустила глаза. Ведь мы положили, что она должна быть невидящей.
Хитрая старуха выставила на продажу веер, изготовленный из таких же листьев, что и шляпа. Искусно изготовленный, он раскрывался с таким изяществом, что в старину оказался бы вполне к месту и при любом аристократическом дворе. Я поняла это, как только женщина не без умысла принялась обмахиваться похожим веером, выразив при этом на лице несказанное облегчение. Демонстрация показала, насколько нам необходим веер. Селия должна его иметь. Я подумала – не купить ли шляпу и ей, однако рассудила, что шляпа будет слишком бросаться в глаза и намекать на достаток. Шляпа покажет, что Селия непривычна к жаре и неудобствам – уделу невольников. Веер устранит ненужный риск. Я спросила цену. Какой она была – не суть важно, зато хорошо помню, что торгашка дала сдачу, поскольку эта сделка нас и разоблачила.
Я, заглядевшись на плавные колебания веера, не заметила предложенной сдачи, и протянутую монету взяла Селия. Она тут же спохватилась, но было уже поздно. Обе руки повисли в ожидании, пальцы едва не соприкоснулись, и между ними что‑то такое пробежало… казалось, некий разряд… У старухи – длинные искривленные пальцы. Селия подставила гладкую ладонь, на розовой поверхности которой проступало зловещее художество Бедлоу. Женщина наконец выпрямилась во весь рост и уронила монету на ладонь Селии. Ее Селия послушно передала мне, вновь войдя в роль. Мы обе подыскивали слова, но женщина нас опередила:
– Ты издалека?
Обратилась она к Селии. И не просто обратилась, а, обойдя свою тележку, всмотрелась в необычные очки Селии. Медленно, мелкими шажками, приблизилась к ней. Потом заглянула за стекла – и увидела в них отражение глаз Селии.
Селия бросила взгляд сначала в одну сторону, потом в другую – и наконец согнутым пальцем сдвинула темные очки на кончик носа, чтобы показать свои глаза во всем великолепии.
– Да, издалека. Очень издалека, – ответила она.
Мы совершили побег. И вот, не успели пройти по берегу и сотни ярдов, как нас выследили.
Я попыталась что‑то из себя выдавить, умоляя продавщицу не…
Она меня оборвала, встряхнув веером так, что он раскрылся полностью. Под его защитой она придирчиво меня осмотрела – с головы до пят. Обошла кругом, будто хищник. Ее босые ноги выставлялись из‑под подола серой домотканой юбки; переступала она ими легко и плавно.
Лет ей было немало, но двигалась она проворней кошки.
Не говоря ни слова, сдернула с моей головы шляпу. Я чуть не поперхнулась остатком томата, который забыла проглотить после того, как протянутая монета положила конец нашему розыгрышу.
Я изготовилась сорваться с места. Вцепилась Селии в локоть, но немного успокоилась при виде ее невозмутимости. Женщина и Селия пристально смотрели друг на друга. Быть может, они обменялись репликами, а я не слышала слов?
Женщина молча вернулась на свой стульчик. Извлекла из подобия колчана свежий пальмовый лист. Достала из‑под тележки мачете. Взглянула на меня. Я отшатнулась. Но женщина вынула небольшой ножик, более пригодный для намеченной задачи – изготовить для моей шляпы ленту.
Когда я снова водрузила шляпу себе на голову, сидела она идеально – так, словно я проносила ее всю жизнь.
…Вокруг нас сновали горожане. Если бы женщине вздумалось нас выдать, удирать было некуда, и я уже заикнулась о вознаграждении – сумме, несомненно, значительной для продавщицы томатов и пирожков с ветчиной.
Прежде чем встать и вернуть мне шляпу, женщина вытащила огрызок карандаша и клочок грубой оберточной бумаги, на одной стороне которого, испещренной птичками и вычеркиваниями, был записан ее приход и расход. На оборотной стороне этого клочка она что‑то нацарапала, воткнула его в тулью шляпы и разгладила, приговаривая: «Жара нынче страшная. С этой бумажкой вам будет попрохладнее». Улыбкой поблагодарив женщину за доброту, я до того, как нахлобучить шляпу на макушку, заглянула внутрь, но из написанного ею разобрала только половину – это были какие‑то буквы. На мой немой вопрос женщина сказала только одно:
– Наденьте‑ка шляпу и пока что не снимайте. – Повернувшись к Селии, она добавила: – Эта шляпа поможет вам обоим, она вас убережет от пекла. А теперь идите и не поминайте меня лихом.
Заторможенные, мы пошли по улице, не смея оглянуться. Селия один раз споткнулась и чуть не упала на колено. Я опять испугалась, не начинается ли у нее лихорадка, но перевела дух с облегчением, догадавшись, что она снова вошла в роль незрячей невольницы. Я же тем временем была способна только на то, чтобы механически переставлять ноги.
Дойдя до середины улицы, Селия утянула меня в тень гостиницы. Жестом она велела мне снять шляпу и демонстративно утереть со лба пот краем рукава.
– Не обращайте на меня внимания, – шепнула она мне, и я послушно ей повиновалась, пока она украдкой читала всунутую в подкладку шляпы записку.
Там стояло имя: Трэверс. Она вскинула свои фиалковые глаза поверх стальной оправы очков и, когда наши взгляды встретились, повторила имя:
– Трэверс. Нам поможет Трэверс.
Селия вновь вывела меня из тени на солнцепек. Теперь ее походка сделалась уверенной и целеустремленной. Мы направились к почтовой конторе, возле которой прождали довольно долго. Во всяком случае, теперь, когда мы вернулись на положение беглецов, минуты казались часами. Наконец Селия обратилась к какому‑то чернокожему с вопросом, не знает ли он человека по имени Трэверс. Так зовут ее дядю, проживающего на острове; он должен был встретить ее у причала; ее хозяин (то есть я) отказался от права на собственность, так как она недавно потеряла зрение и…
Чернокожему дела не было до ее бедствий, однако разыскиваемого нами человека он назвал: Айзек Трэверс. Он высадится на берег в нескольких милях отсюда. Мы попадем в нужное место, если пойдем вот по этой самой дороге и свернем направо у разрушенной старой мельницы. Чернокожий уже нацелился уходить, но Селия вдруг схватила его за руку:
– Вы сказали, он владеет землей? Значит, он… он свободный?
– Туда идите, туда, – повторил чернокожий, кивая головой в указанную сторону. – Пешком за час доберетесь. – Он оценивающе взглянул на меня и добавил: – Ну, может, чуточку подольше. – Переведя глаза на Селию, он заключил: – А коли он приходится тебе дядюшкой, так ты вроде бы должна знать, что он на воле. Или как?
Он слегка коснулся соломенной шляпы, продавленной сверху и потрепанной по краям. Мне почудилось также, будто он еще и подмигнул, но кто его знает.
Мы молча двинулись дальше, прислушиваясь, не идет ли кто за нами следом.

23
Прибежище на ночь

Старый Айзек Трэверс и в самом деле был свободным. Ему принадлежал восемьдесят один акр земли, а его жена по имени Лотти разделяла его квакерские убеждения. Лотти и вышла на просевшее крыльцо отогнать собак и встретить нас как друзей, и она же щедро накормила нас испеченными на горячей золе кукурузными лепешками и поджаренным беконом. Когда же от посадок индиго появился сам Айзек (он радушно нас приветствовал и вопросов почти не задавал); когда Лотти принесла с подоконника еще теплый пирог с фруктовой начинкой, поставила его посередине соснового стола, за которым мы уселись все четверо; когда она взрезала поджаристую корочку, из‑под которой повалил парок, приятный и сладкий, как песня дрозда… что ж, вот тогда мне и подумалось, что мы с Селией и вправду спаслись от погони и сможем зажить на воле.
Стол из сосновых досок был облицован тонкими пластинами, потрескавшимися от долгого употребления. Края стола хранили следы острых ножей. Убранство кухни было самое простое – за исключением лампы с ярко‑рубиновым абажуром и одинокой герани на втором подоконнике. От печи в углу веяло теплом. За окнами кухни и сквозь стены (доски обшивки покоробились, и комки ссохшейся глины попадали на пол) день угасал, но не о пустяках мы заговорили только с наступлением темноты.
По счастью, о прошлом нас никто не расспрашивал. Откуда мы. Как сюда добрались. Почему бежали. В том, что мы бежали, супруги Трэверс явно не сомневались. Да, разговор касался лишь нашего ближайшего будущего – куда нам теперь отправиться. О нашей скорой свободе хозяева дома говорили как о деле решенном, и это очень взбодрило нас с Селией.
– Здесь вам лучше не оставаться, – прошептал Айзек, закрывая окна, чтобы не подслушали вражеские уши. В кухне сделалось жарче, чем на вечерней улице. – Да, это будет неразумно.
Лотти, положив руку на плечо Селии, пояснила:
– Всякий портовый город – рассадник сплетен. Тайны разносятся с каждым кораблем.
Селия отложила в сторону свои очки, и, когда она взяла натруженную руку Лотти Трэверс в свои руки, в глазах ее затеплилась нежность:
– Мы не останемся ночевать. Для вас это небезопасно, и я… мы вовсе не хотим…
– Ну‑ну, помолчи, – перебила ее Лотти, – делать доброе дело ради Господа нашего всегда небезопасно. Вы у нас переночуете. И уйдете из нашего дома на рассвете. Вас как будто никто не заметил. И пускай никто не увидит, как вы от нас уйдете. Этим вы избежите опасности, а с собой захватите наши молитвы. – Она плюхнулась в тростниковое кресло, застонавшее под ее весом. Лотти Трэверс была широка не только душой, но и в кости. – Ведь это Банана Мэй вас прислала, верно?
Да, подтвердила я. Хотя имени своего женщина не назвала и возле ее тележки я никаких бананов не усмотрела, конечно же, она и была эта самая Банана Мэй. Когда я только перешагнула порог дома, Лотти приняла от меня шляпу с понимающим видом. До того мы прошли на жаре по пыльной дороге несколько миль, до боли в глазах напряженно выискивая среди кустарников развалины мельницы. Заслышав позади себя стук копыт, вздрогнули. Обе готовы были схорониться за кустом, но дорога была пустой и просторной, да и засекли уже нас. Волнение улеглось, когда мимо протащился какой‑то старый возчик. У него мы спросили, далеко ли до фермы Траверса. Шагов через полсотни увидите мельницу, заверил нас он; так оно и вышло.
Итак, нас на острове Амелия уже знали. В первую очередь, конечно, Айшем Лаури, но кроме Бананы Мэй надо назвать еще и двух мужчин, у которых мы спрашивали дорогу. Были они к нам равнодушны или нет, дружелюбно настроены или наоборот, им наверняка запомнилась пара – белый с чернокожей девушкой на пути от берега. Девушка слепая или плохо видящая. Мужчина высокий и худощавый, с иноземным выговором, лицо бескровное. Возьмись кто‑нибудь допытываться, нас тотчас же вспомнят.
Из ящика, поставленного высоко на полку, достали две карты с разноцветными отметками. Их я восприняла как доказательство того, что Трэверсы оказывали помощь и другим, отыскивали им дорогу, которую покажут и нам.
Айзек с гордостью обвел на карте свои владения:
– Вот это моя земля – у меня и бумаги на нее есть, все чин по чину – с тысяча восьмисотого года. Купил ее еще до того, как испанцы запретили это американцам. И мы с Лотти удерживали ее при набегах через границу людей из Джорджии – они называли себя патриотами, а по мне, так были просто пиратами – до тех пор, пока испанцы не ушли.
Лотти кивала, глядя на карту, поторапливая мужа заняться более насущными задачами.
Айзек вздохнул, и как‑то сразу стало ясно, что он уже немолод. Внешне он выглядел довольно крепким, несмотря на понурые плечи и сгорбленную спину, но вот этот вздох выдал тяжесть, какая лежала у него на душе.
– Найду вам подходящее судно.
– А если сухопутным маршрутом? Которым из них? – спросила я.
– Нет, – возразил Айзек. – Вы куда направляетесь? Отсюда в Среднюю Флориду? – Гласные в слове «Флорида» он протянул мягко и гладко, будто прозрачную атласную ткань. – Там на каждом шагу плантаторы, загребают себе землю.
– И до Пенсаколы вам добираться двадцать восемь, а то и тридцать дней, – вставила Лотти. – Вполовину меньше до Таллахасси. И то если раздобудете лошадей гораздо выносливей наших. Айзек правду говорит, на суше скорее всего напоретесь именно на то, от чего бежите… Всюду хлопок. Плантации распространяются быстрей, чем лесной пожар. Я согласна с Айзеком, вам надо добираться морем. Вдоль берега до устья Сент‑Джона и, может быть, по реке до Кауфорда.
– Правильно, – кивнул Айзек, проводя пальцем по линии на карте. Этот маршрут уже был отмечен красным. – Вот этот путь. Сначала как‑нибудь вниз по реке – скажем, примерно отсюда – и только потом посуху. Доберетесь до Кингз‑роуд и направитесь на юг.
– А есть… есть еще какой‑то Юг, еще дальше?
Мне казалось, что мы уже целую вечность плывем до края света.
– Есть, – рассмеялся Айзек. – Я там не бывал, но если вам угодно, сэр, юг мы вам обеспечим.
Мы все расхохотались. Мой смех, наверное, был самым счастливым. Айзек Трэверс назвал меня сэром.
Разговор вернулся к Кингз‑роуд – эту дорогу по восточному побережью построили англичане. Тут Трэверсы переглянулись, оба враз закивали и в один голос театрально произнесли на испанский манер:
– Сан‑Агустин.
Так просто путь наш был предопределен.
Мы снова сверились с картами, и на место они были убраны только к ночи.
Ночевала я в просторной прихожей Трэверсов на нижнем этаже.
– Здесь будет попрохладней, если подует бриз, – заметила Лотти.
На одно одеяло я легла, а второе скатала и подложила себе под голову. Лотти спросила, не нужно ли мне чего‑то еще. Я ответила, что ничего не нужно, но хорошо знала, кого мне недоставало, кого я жаждала, к кому стремилась. Лотти увела Селию наверх к себе.
По обе стороны прихожей были двери с занавешенными стеклами, и ночью действительно подул бриз, донеся до слуха гортанное кваканье лягушек, зуденье и гуд насекомых, контактировать с которыми я отнюдь не желала. Не в силах заснуть, встала и на натруженных ногах прокралась к передней двери. Хотелось полюбоваться луной. Она была почти полной… Что верно, то верно, наше сестринство приписывает луне преувеличенно большое влияние, однако я испытала ее воздействие в Ле‑Бо, а после восстания мертвых в церкви Поминовения почувствовала в себе… прилив сил. И вот что любопытно: надеялась ли я извлечь из лунного света дополнительную энергию, впитать ее в себя? Возможно.
И тут я увидела, как луна заливает своим голубым сиянием черную землю. На темном крыльце блеснула сталь. Ствол дробовика в руках Айзека Трэверса. Он нес стражу в качалке без подушек, у ног его расположились две охотничьи собаки… Ведовское заклинание? Не знаю. Молитва? Быть может. Но я сделала одно – испросила у луны и ее создателя благословения для этого человека.
На свою постель на полу я вернулась незамеченной. Сон оказался прерывистым, однако утром я проснулась, не понимая, где нахожусь.

24
В глубь территории

В Сент‑Огастине мне стали сниться сны по‑английски. Не сразу, нет – спустя несколько месяцев после нашего прибытия туда. Обыкновенные сны – причудливые, но так бывает всегда. В них не было ничего колдовского. И они не были вызваны заклинаниями, нет.
Проснуться после сна, увиденного впервые на втором своем языке, – ощущение не из приятных. Я, конечно же, знала английский, но только по книгам. И на английском, естественно, мы общались с Селией, хотя она прилично нахваталась французского за месяцы пребывания с Бедлоу за границей. Если я уставала, сердилась или пугалась чего‑то, то переходила на французский, однако Селия, не чувствуя себя в нем уверенно, неизменно отвечала мне по‑английски. На английском приходилось говорить во все время нашего побега, и очень многое зависело от моего владения им. Правда, на первых порах этот язык казался мне топорным и чересчур обобщенным – в отличие от изобилующей нюансами утонченной французской речи.
Хотя во сне я обратилась к языку повседневного общения, не могу сказать, что с большой легкостью освоила английский. В Сент‑Огастине мы столкнулись со множеством говоров, и в голове у меня они нередко путались. Со временем я овладею – через усердные занятия, но и с помощью магических приемов – большинством наречий, приправлявших своей пряностью городское варево: греческим и каталонским, мандинго и мускоги – и так далее. О да, испанским, разумеется, тоже.
До нашего появления в городе испанцев не было там уже семь или восемь лет. Договор, носящий имена Адамса (Джеймса Куинси) и Ониса, согласно которому Флорида (как Восточная, так и Западная) переходила к Америке, был подписан в 1821 году. Территории были и оставались территориями, но с недавних пор заговорили о придании им статуса штата.
Именно испанцы превратили полуостров в безопасное пристанище, куда стекались невольники из южных штатов. (Об этих историях Селия и была наслышана.) Американцы, однако, поддерживали британскую модель рабовладения и враждебно относились к мягким порядкам, учрежденным испанцами, чьи патерналистские взгляды позволяли беглецам жить свободно и под защитой закона пользоваться землей, как только они приносили клятву верности Римскому Папе – находившемуся где‑то столь же далеко, что и сам Отец Небесный.
Папа Римский – в сговоре с королем – первым и направил испанцев на полуостров. Затем туда хлынули орды церковников и напутствуемых короной подданных, чьи звучные имена плохо вязались с их разбойничьими деяниями.
Я говорю о Понсе. Хуан Понсе де Леон, первым ступивший на этот берег в начале шестнадцатого столетия, назвал его из‑за обилия растительности La Florida. Изобиловал полуостров также и индейцами племени калуза. Хуан Понсе не нашел здесь мифического источника вечной молодости, а вместо того воздух заполонили тростниковые стрелы туземцев с наконечниками из кремня, рыбьих костей и раковин, которые при столкновении от удара раздроблялись и проникали в зазоры между доспехами испанцев. Хуан Понсе де Леон вернулся на Кубу, где и умер от ран, так и не добравшись до искомого источника.
Панфило де Нарваэс, высадившийся в бухте Эспириту‑Санто, подступил со своим отрядом к селениям племени тимукуа, требуя от них дани и повиновения. Спустя полгода разбитые конкистадоры отступили обратно к проливу, спасаясь бегством в наспех сколоченных суденышках – щели в днищах заделывали волокнами пальметто, паруса стачали из кусков одежды, оснастку изготовили из шкур и грив съеденных ими же лошадей.
Один из подручных Нарваэса – Кабеса де Вака – вернулся домой с рассказами о флоридских дикарях, о тамошних песчаных пустынях, о змеях… Эту землю он проклинал как несчастливую, которую лучше оставить в покое, однако в то же самое время замышлял грабительский поход на нее, выискивая для этого покровителей. Бедный, бедный Кабеса. Титул adelantando достался не ему.
Эрнандо де Сото, покоривший инков в Мексике, в 1539 году отплыл из Гаваны с отрядом из шестисот человек, размещенных на девяти кораблях.
Де Сото исследовал Западную Флориду, собрав множество жемчуга, однако интересовало его главным образом золото. Утолить жажду могло только оно. Его подчиненные пытали индейцев в уверенности, что у тех развяжутся языки и они укажут им путь к грудам золота, укрытого в тайниках среди холмов в глубине полуострова. В 1542 году де Сото подкосила лихорадка.
Затем явился священник – Луис Кансер де Барбастро, который принес себя в жертву племени токобага. И Тристан де Луна, искавший вместе с де Сото «Семь золотых городов Сиболы». Его отряд из пятисот человек, вскоре взбунтовавшийся, прибыл с Кубы и застал племя куса пораженным чумой. Индейцев заразили прежде побывавшие там испанцы.
К середине шестнадцатого столетия испанцы, тщетно перерыв Флориду, отчаялись и капитулировали, оставив индейцев в покое.
Передышка оказалась недолгой. В 1562 году интерес испанцев к Флориде вновь оживился, поскольку Гавану наводнили слухи о том, что французы дерзнули проникнуть в глубь полуострова по реке Мэй – испанской Сан‑Хуан, а нашей Сент‑Джон.

Благодаря неожиданной доброте окружающих и щедрой оплате мы с Селией благополучно попали на ту самую реку Сент‑Джон, за которую испанцы и французы вели войну на протяжении двух с половиной веков. На борту небольшого пакетбота, нанятого нами в Фернандине, мы преспокойно плыли вверх по течению, и расспросами нас никто не донимал. Мы вновь разыгрывали роли Плантатора и Слепой Наложницы – на сей раз с полным успехом.
Мы плыли по реке в сумерках, и наше судно имело такую низкую осадку, что нежившиеся на покатом берегу крокодилы поглядывали на нас сверху вниз. Мне никогда не забыть, как я впервые увидела их глаза, сверкавшие сернисто‑оранжевым огнем в отблесках от ярко пылавших сосновых чурбанов, которые, источая смолу, горели в стальной жаровне на крыше рулевой рубки. Ящеры, при нашем приближении собиравшиеся в кучу, соскальзывали в черную воду и, подплывая вплотную, шаркали своими чешуйчатыми телами о корпус нашего судна.
Серебром отливали кипарисы и верхушки лавров, серебристыми были и всплывавшие вокруг нас водяные лилии. Сквозь тростник с треском пробирались четвероногие твари. Птицы разлетались по сторонам, испуганные нашим огнем. Все было погружено в неестественно глубокое безмолвие.
Мы с облегчением высадились в Кауфорде, где наш кормчий, согласно предварительной договоренности, подгреб с помощью шеста к берегу. Кауфордом (то есть Коровьим бродом) это местечко называлось потому, что здесь, на мелководье, реку коровы могли переходить вброд. Американцы, разумеется, опозорили его, переименовав в Джексонвилл – в честь вояки, восседающего ныне в Вашингтоне.
Из Кауфорда мы перебрались на наемной повозке на берега Черной протоки. Она была судоходна на протяжении нескольких миль, однако, не имея собственной лодки, мы решили (посовещавшись не без кое‑каких препирательств; у каждой из нас были свои опасения) переночевать в старом блокгаузе. Стены его обветшали, но крыша была надежной. Всю постройку заполонили вьющиеся растения, и сквозь зеленую завесу внутрь комнат, неказистых и лишенных мебели, лунный свет не проникал. Там, где было немного посветлее (никаких ламп у нас с собой, конечно, не было), мы с Селией расположились на кучке наскоро собранного мха. В тишине слышался шелест змей, шорохи насекомых. Страх и усталость, смешанные вместе, позволили нам с Селией уснуть, сидя плечом к плечу, прислонившись спинами к прохладной стене из ракушечного известняка.
Меня разбудил необычный перестук. Извлеченный из карьера известняк и деревянные переборки вокруг меня, казалось, вздрагивали. Солнце стояло еще невысоко, час был ранний. Перестук, приближаясь, становился все слышнее, пока наконец я не разобрала, что это… стук копыт.
Волы. И неуклюжая колымага с колесами в человеческий рост. Вровень со мной.
Нам ничего не оставалось, как опрометью выскочить наружу навстречу транспорту. Мы так спешили, что при нашем внезапном появлении из‑за кустов ошеломленный возчик испуганно взмахнул кнутом, а другой рукой начал шарить под сиденьем в поисках более надежного орудия защиты.
– Нет‑нет, не надо, – выпалила я. – Мы вам не враги.
Я указала пальцем на Селию и на себя, а потом на возчика.
Тот немного успокоился, и я быстренько наплела ему историю об иностранце и его приятельнице – вернее, служанке, которые ночью сбились с пути. Служанка нездорова, плохо видит, и чужеземец вывез ее из Средней Флориды в поисках Сент‑Огастина, где можно получить un médecin.
– Скажите, ради бога, – взмолилась я, – это где‑то недалеко?
– Забирайтесь сюда. – Возчик, не дослушав, кивком показал на дно повозки, где валялись недавно выкорчеванные пни с торчавшими в разные стороны корнями; они походили на выдернутые гнилые зубы. – Я‑то поначалу принял вас за шайку краснокожих – выскочили, думаю, из леса, томагавками машут. Честно признаться, струхнул.
Он с облегчением рассмеялся. Ясно было, что подробности наших напастей интересовали его мало. В отличие от других он и на плату не намекал.
Селия призвала меня не болтать лишнего, легонько толкнув локтем, и я, прикусив язык, помогла ей взобраться на задок повозки, а потом уселась с ней рядышком. Вскорости, однако, придвинулась ближе к возчику, который не прочь был от скуки покалякать. К несчастью, выражений он особенно не выбирал, шевыряя крепкие словечки через плечо, будто мусорную шелуху. (О Селии он отзывался так, будто ее самой здесь и не было.) Скоро я свела свою речь к односложным поддакиваниям или росто пожимала плечами, чем сильно разочаровала нашего возчика, надеявшегося на хорошее общество. И с Селией я больше не решалась заговаривать, так что путешествие наше навстречу разгоравшемуся дню проходило в полном молчании.

Не то по ошибке, не то по злому умыслу или просто по глупости, сказать не могу, однако возчик явно заплутал.
Мы тащились на волах уже целую вечность, то подпрыгивая на кочках, то едва волочась по сырости. В тень попадали в лучшем случае изредка. Измученные жарой, голодные, терзаясь острой потребностью справить естественные нужды. (Я помочилась на обочине по‑мужски. Хотя Селия из деликатности и отвернулась, до нее все же было рукой подать.) Силы наши были на исходе, и потому, несмотря на все неудобства, нас одолела тяжелая дрема. Очнувшись, мы обнаружили, что уже проделали изрядный крюк к югу от города.
Наш гид направлялся к какому‑то поселению на юге, откуда собирался, медленно продвигаясь на запад по индейским тропам, вести торговлю с отдаленными аборигенами. И только затем вернуться в Сент‑Огастин. Теперь, к полудню, я по обрывкам его повествования сумела уяснить его план, вызвавший у меня бурный протест.
Так мы оказались брошенными вдали от города, у истоков топи Коукоу, а дальше с трудом, кое‑как – сквозь непролазные заросли – выбрались на берега Мозес‑Крик. Рассудив, что вода ищет воду, мы пошли вниз по течению этого ручья в надежде, что он выведет нас к океану.
Путь наш оказался извилистым, и мы блуждали, забираясь то на юг, то на восток. Вышли к новому водоему. Нет, не к океану, но к другому ручью, который, как я теперь знаю, называется Пеллисер. Оттуда идти стало легче, хотя по‑прежнему приходилось продираться сквозь орешник и мелкие кустарники. Селия пением распугивала змей и прочих опасных тварей.
Наконец мы оказались на проезжей дороге, и там удача нам улыбнулась. Хотя попутных повозок нам не попалось, мы пешком дошли до западного берега огромного водного пространства, какого еще не видели. Это была река Матансас, текущая на север, к Сент‑Огастину.
На подступах к городу с юга нас от него все еще отделяло немалое расстояние – миль пятнадцать, а то и больше – от описанной мной местности. Между рекой и океаном лежит остров Анастасия, и вот на самой крайней южной его оконечности мы с Селией и очутились. Река в ту пору сильно обмелела, и мы добрались до дальнего берега, где путь лежал уже не через заросли, а по песку. Выбрав далее дорогу вдоль реки, а не океана, мы брели по берегу в надежде встретить любое судно, которое быстрее доставило бы нас в город.

Сначала мне подумалось, что виной всему темно‑красные ягоды, которые с голодухи я решилась сорвать и съесть. (Последовав примеру ржанки.) Потом приписала головокружение тучам москитов, выпивших из меня слишком много крови. Или солнцу. Нервы тоже могли сыграть свою роль – кишечник поминутно напоминал о себе. Enfin, по мере нашего медленного продвижения на север я впала в болезненное состояние, какое ранее испытала лишь однажды – в Ричмонде, когда смятенные мертвецы, заложенные кирпичами под полом церкви Поминовения, обращали ко мне свой зов.
Я внушала себе, всячески твердила: это недомогание – и только. О нет, я знала другое. Мне не просто изменили силы, что было бы понятно, но я… я стала иной. Руки и ноги стали гибкими, походка – уверенной, однако внутренности бунтовали, и рассудок время от времени у меня мутился. Я могла что‑то впереди приметить – скажем, дерево особенной формы, – а потом, обернувшись назад после полусотни шагов, не помнила, как их прошагала.
Селия умоляла меня помедлить. Я как будто бы с ней согласилась, но, оглянувшись, увидела ее далеко позади себя. Однажды набрела на дюну, к которой вела заросшая тропинка. По ней я бежала, бежала опрометью, непреодолимо увлекаемая вперед, не чувствуя, как отросток пальметто впился мне в ногу и, продрав чулок, до крови поранил кожу. Я слышала, как Селия меня зовет, но остановиться было выше моих сил.
Я перебралась через дюну, и глазам открылся голубой океанский простор, раскинувшийся под еще более голубым безоблачным небом. Соленый воздух освежал, однако ничто не могло облегчить моих страданий, когда я упала на колени и исторгла из желудка все, что там еще оставалось. Вырвало меня желчью и несколькими цельными ягодами, не успевшими перевариться. Тело было в не меньшем расстройстве, чем мозг, и все же я ухитрилась подняться на ноги и вновь побежать.
Селия бросилась за мной вослед. И скоро мы наткнулись на компаньонов. Хотя на север они нас не препроводили, куда там. Не до того им было, все они были мертвы – и мертвы уже не одно столетие.

Позже Селия рассказывала, что глаза мои закатились. Что я рухнула плашмя, будто доска, на прибрежный речной песок. В голове у меня стоял невнятный гул голосов – говоривших по‑французски, это я знала точно. Мое восприятие вновь обострилось до предела, и мне пришлось сполна испытать на себе воздействие истории, которую мне предстояло узнать.
1562 год. Гугеноты – французские протестанты – отважились поселиться колонией на берегу Сент‑Джона, бросив тем самым вызов королю Испании – католику.
Из форта Каролина французы атакуют испанское достояние. Хуже того, их корсары – лютеране, а этого испанский король не может потерпеть и не потерпит. Он посылает Педро Менендеса де Авильеса покарать еретиков. Менендес отплывает из Испании с отрядом в восемьсот человек, по прибытии захватывает тимукуанское поселение на берегу и дает ему имя Сан‑Агустин.
Пока испанцы расселяются, французские поселенцы готовятся к атаке. Пятьсот французов – под началом Жана Рибо – отплывают к югу на пяти кораблях, но налетевший ураган выбрасывает корабли на берег вдали от Сент‑Огастина. Именно в день крушения испанцы – после марш‑броска под проливным дождем – захватывают неохраняемый форт Каролина и убивают находившихся там сто тридцать французов, после чего переименовывают редут в форт Сан‑Матео. Дабы до французов ясно дошел смысл кровавого послания, люди Менендеса развешивают убитых по деревьям и втыкают в песок шест с надписью: МЫ ПОСТУПАЕМ ТАК НЕ С ФРАНЦУЗАМИ, А С ЛЮТЕРАНАМИ.
Вернувшись в Сент‑Огастин, Менендес получает от своих индейских разведчиков известие о том, что потерпевшие крушение французы застряли на берегу узкого морского залива в нескольких милях к югу. Он отплывает с отрядом всего лишь в пятьдесят человек и обнаруживает французов отрезанными от суши. Французы сдаются в плен, и Менендес – пообещав солдатам беспрепятственное возвращение в форт, о захвате которого они и не подозревают, – связывает их по рукам и ногам и переправляет через залив группами по десять человек. Католикам велено выступить вперед, из общей толпы отбираются мастеровые, востребованные в Сент‑Огастине, – плотники, конопатчики и так далее. Остальных французов уводят подальше в дюны, где – по приказу Менендеса – обезглавливают. Сотня человек казнена десятью партиями по десятеро.
Позже примерно то же число спасшихся французов выкарабкиваются на берег упомянутого залива. И эту партию – Рибо в том числе – постигает аналогичная участь. В целом около двух сотен голов падает на песок этого залива, который испанцы назовут Matanzas – Резня.
На тот самый песок, на который рухнула и я.

Спустя два года ненавистник испанцев – наемник Доминик де Гурж – командируется Катериной де Медичи, поклявшейся отомстить испанскому королю (презираемому ею зятю). Де Гурж высаживается на северо‑восточном берегу полуострова с сотней аркебузиров и восемью матросами. Он вступает в союз с индейцами, пострадавшими от испанцев, и вскоре форт Сан‑Матео превращается в руины. Над умерщвленными испанцами вывешивается надпись: МЫ ПОСТУПАЕМ ТАК НЕ С ИСПАНЦАМИ, А С ПРЕДАТЕЛЯМИ, РАЗБОЙНИКАМИ И УБИЙЦАМИ. Отомщенные французы отплывают обратно, оставив своих индейских союзников на милость испанцев в Сент‑Огастине, где Менендес почитался основателем города.
Со временем правители Испании и Франции даруют друг другу искомое взаимное прощение. Таковы, наверное, правила у завоевателей… Но у мертвецов есть свои правила, и французам, павшим от вероломных мечей, слишком хорошо известно, что такое время, и ничего не известно о прощении. Их нетленные души томились на окровавленном берегу двести пятьдесят с лишним лет. Настолько истощена была их жизненная сила и настолько велика сила смерти, что я – оказавшись вблизи – лишилась чувств, будучи на грани небытия.
На этих овеянных смертью дюнах мы провели ночь. Расстроенная Селия посчитала мертвой меня – признаков кровообращения во мне не наблюдалось, дыхание остановилось. Грудь моя, по ее уверениям, совершенно не вздымалась. Однако всю ночь она пролежала рядом со мной, свернувшись в клубочек. Если это и было утешением, то слабым. Услышав это, я начала ломать себе голову. Узнала ли она, что?.. Увидела ли?.. Какие мои тайны выявились в мертвенном оцепенении?
Но нет. Селия сказала только, что плакала от отчаяния. И как же была ошеломлена, когда на рассвете глаза мои раскрылись и, как она клялась, зрачки медленно, очень медленно приняли свою обычную форму.

Оправилась я не сразу, но за эти несколько дней мы добрались до Сент‑Огастина. Завидев рыбака в лодке, Селия ему призывно помахала. Рассказать подробнее ни о чем не могу. Вновь повстречавшись с множеством неуспокоенных мертвецов, я лишилась сознания и впала в изнеможение куда более сильное, чем испытанное мной в Ричмонде… Да, все, на что я способна – оправдываясь своей болезненной чувствительностью, – это признать: после той первой матансасской интерлюдии во мне забрезжило, только забрезжило понимание того, что мне известно теперь определенно.
Из полного набора ведьминых свойств я обладаю наиболее диковинным – я породнена со смертью.
Каким образом я спозналась с покойниками? Когда, от кого усвоила язык, на котором они говорят? Может статься, от суккуба – Мадлен, чья речь… нет, разве это назовешь речью… исходила из глотки, из которой она вырвала язык? Из дополнительного отверстия в горле толчками вырывались разумные фразы и сгустки крови, хотя девические губы и не шевелились. Тогда от отца Луи? Священника‑инкуба, ее любовника? Или же это родство – врожденное сходство, унаследованное иными сестрами, талант, близкий гаданию на магическом кристалле, дару предвидения и тому подобное? Не могу сказать. Не знаю.
Достаточно одного: я каким‑то образом породнена с неупокоенными мертвецами. Если я – фитилек, то они – воск, меня окружающий; их мертвенное давление служит мне топливом, заставляет гореть.
И хотя я это уже уяснила, оставались вопросы: как, как, как устроить свою жизнь среди моих усопших хранителей? Среди ангелов наоборот, витающих к югу от города, над матансасскими дюнами, среди ангелов, одаривших меня… ну, энергией, наверное… соразмерной с ужасом, владевшим ими в последние минуты жизни и не покинувшим их до сих пор, ибо воистину, исцелившись, я ощутила в себе перемену. Я стала сильнее – да, это так.

Очнулась я в жаркой комнате с белыми стенами. Лежала я ничком и с облегчением увидела, что одежда на мне, грязная от многодневного пешего путешествия. Как я сюда попала – не имела понятия. Вода. Вспомнилась вода, отплытие из матансасского залива. Затем – полный провал в памяти.
…Пансион, в северо‑западной части города.
Селия сняла две комнаты, занимавшие весь второй этаж. На нижнем этаже жила владелица – свободная женщина, которая продавала мыло через дверь дома ее законной собственности. Это была односкатная деревянная постройка. Наши комнаты выходили на балкончик, глядевший на мощеную улочку – довольно тихую, когда не горланили порой матросы и не громыхали проезжавшие мимо телеги.
Теперь мы могли бросить взгляд в прошлое. Мы читали – нет, дотошно изучали газеты, полученные с севера, вплоть до Нью‑Йорка. Нигде о нас не упоминалось ни словом. Никаких объявлений о розыске. Эта новость, конечно же, радовала. Но приходилось постоянно отгонять от себя мысли о том, что нас могут выследить, подвергнуть унижениям, наказанию плетьми или чему‑то худшему. По американским законам, за совершенное преступление мне полагалась смертная казнь. Что касается Селии, то мне трудно сказать, о чем она думала. Заговаривала об этом она только под давлением, и я старалась ее не принуждать.
Скоро наши финансы истощились. Селия взялась помогать нашей престарелой хозяйке изготавливать и продавать мыло, однако это добавляло в наш кошелек сущие гроши. Пора было мне приступить к делу и заняться тем, чем обязан заниматься мужчина.

Испанцы оставили после себя путаную систему отвода земельных участков, разбираться в которой американским поселенцам во Флориде было довольно сложно. Сент‑Огастин – столица Восточной Флориды – исключения не составлял.
Теоретически землю можно было приобрести на следующих условиях: за наличные – кто придет первым; минимальной покупкой четвертой части участка (сто шестьдесят акров) по цене в один доллар и двадцать пять центов за акр. С помощью ростовщиков, перекупщиков и осведомителей, охотно посвящавших меня в тонкости кредита, я подыскивала для нас участок поменьше, клочок пахотной земли. Трудность состояла не столько в том, чтобы собрать нужные средства, сколько в том, чтобы выбрать что‑то подходящее.
Я присматривалась и приценивалась, до отвращения много толковала о косогорах и кустарниках, о барбадосском хлопке и тому подобное. Мне требовался участок, пригодный для выращивания цитрусовых. Я, подчинившись прихоти, отдала им предпочтение перед шелковичными червями и обрыскивала земли от устья реки Сент‑Джон на севере до двенадцатимильной топи на юге, а также от побережья до Кауфордской переправы. Меня тянуло к равнинам Диего – и в особенности к клочку земли, прилегающему к протоке Пабло. Это было рукой подать до Кингз‑роуд, где я могла бы иметь легкий доступ к двухнедельной почте. Увы, дальнейшее расследование заставило отказаться от данного приобретения, поскольку земля все еще принадлежала человеку, который вернулся в Гавану вместе с уезжавшими испанцами. Я могла бы обратиться в конгресс, к испанскому королю, а то и к самому жителю Гаваны, однако успеха это не обещало. В итоге от карьеры плантатора я решила отказаться. Останусь в городе, с Селией под боком.
Однако какой же все‑таки бизнес мне избрать?
Неудача с покупкой земли спустя несколько месяцев обернулась для меня новыми перспективами.
В городе я познакомилась с французом, состоявшим на американской службе. Должность его именовалась так – официальный переводчик с французского и немецкого (устный и письменный). Утомленный переводами документов о спорных земельных угодьях, он был готов оставить свой пост, как только получит долгожданное поручение составить карту Верхних отмелей… Переводчик на службе территории?.. С французского? Отлично. С английского? Да. С испанского? Да. Придется изрядно поломать голову и зарыться в словари, но с работой я справлюсь. В этом я себя убедила (правда, больше с помощью Селии). И вот, едва пришла желанная бумага, мой соотечественник представил меня губернатору Дювалю как своего преемника, и дело было улажено.
Эта должность принесла не только вознаграждение – 275 долларов в год (сумма более чем приличная), – мне предоставили также жилище недалеко от центральной площади города. Дом – наш дом – располагался на Хоспитал‑стрит. О, как же мне хотелось надеяться, что он станет нашим домашним очагом.
Двухэтажное здание было сложено из бревен и ракушечного известняка, добытого в каменоломне напротив гавани, на острове Анастасия. Окаменелый материал сохранял завитки и узоры раковин. Мне полюбилась наружная поверхность наших стен – отливавшая розовым в утренних лучах и сверкавшая голубизной при лунном свете. И даже наша крыша волновала чувства. Она была покрыта черепицей в испанском стиле – терракотовыми плитками, изогнутыми, как женское бедро.
Дом в форме латинской буквы «L» выходил на улицу задней стороной с окнами, закрытыми ставнями. Комнат в доме имелось бесчисленное множество. Окна их смотрели на галерею или на внутренний дворик, который свидетельствовал о многолетнем экспериментировании с посадками. Наряду с апельсинами, лимонами, персиками и гранатами здесь росли бамбук, персидская сирень и различные виды пальм. А также фиговое дерево и одинокий виргинский дуб. Кухня, отделенная от главного здания надежным расстоянием, стояла в тени испанского каштана, плоды которого мы жарили и запивали их лучшим вином, какое только могли достать.
Интимности Норфолка больше не повторялись и были даже как будто забыты (разве что Селией, но не мной). Обязанности мы четко распределили между собой – руководствуясь здравым смыслом и не прибегая к спорам. Мне поручались все гражданские и общественные дела. Как‑никак, а я была мужчиной, хотя и мало на что пригодным. Я, собственно, еще и не достигла совершеннолетия. По моим предположениям, мой возраст приближался к двадцати одному году и, быть может, даже перевалил через этот рубеж, но я без труда, не внушив никому никаких подозрений, передвинула дату рождения вперед на два года и заявляла, что мне всего девятнадцать, а потому, хотя и была допущена к местному предпринимательству, участвовать в голосовании права не имела. Не обязана я была и участвовать на протяжении двенадцати дней в году в строительстве и обустройстве местных дорог. Это требование я, разумеется, могла бы выполнять, посылая на работы невольников, однако таковых у меня не было. Кроме, конечно, Селии, которую я время от времени обозначала в переписях как мою собственность. (Однажды при этом я дала ей другое имя, и с тех пор она именовалась Лидди.) Подобный ранжир я воспринимала болезненно, но мы с Селией условились, что это необходимо для гарантий нашей безопасности и сохранения нашей общей тайны.
Деловое лицо Селии было вынужденно еще скромнее моего. Если моей сферой оставались общественные связи, где на уверенную мужскую роль я не претендовала, то Селия всецело господствовала на Хоспитал‑стрит. За домашнее хозяйство, как на первых порах казалось, она взялась с увлечением – до того заниматься им ей не доводилось. От черной работы Бедлоу ограждал Селию в личных целях: ежевечерне втирал ей в руки крем и надевал на них перчатки, сам подстригал и полировал ей ногти – кропотливое занятие, которое он проделывал с помощью инструментов из черепахового панциря. (Ничего похожего Селия у нас в доме не терпела…) Не скажу, чтобы Селия много суетилась, однако в доме царил полный уют. В комнаты были внесены цветы, а пауки из них изгнаны, хотя паука с паутиной Селия в правах, похоже, не уравнивала; углы, затянутые паутиной, пользовались неприкосновенностью, и сотканные в воздухе храмы она не разрушала. Постельное белье у нас постилалось всегда свежее, простыни она кипятила, а я их гладила. Что касается питания, то… увы, вход на кухню я себе запретила, посчитав это за лучшее, и предоставила Селии самой проходить путь проб и ошибок, иные из которых оказывались столь вопиющими, что за столом мы чуть не давились – если не изготовленным блюдом, то от смеха. Со временем Селия вполне овладела основами кулинарного искусства, а впоследствии изобрела такой рецепт приготовления тушеной рыбы, который наверняка снискал бы ей громкую славу, если бы мы только отворили наши двери для посторонних.
Не будучи столь же осведомленной в области коммерции, как я, Селия, однако же, занималась закупками, иначе это навлекло бы на нас подозрения. Обычно она появлялась на площади с утра пораньше или поздним вечером, когда покупателей было немного. Дружеских знакомств ни с кем не завязывала – ни со свободными, ни с рабами. Ее, безусловно, приметили. (Красота всегда бросается в глаза.) И не успели мы толком обжиться на Хоспитал‑стрйт, как в дверь постучался какой‑то невольник – чересчур развязно, на мой взгляд, – и спросил Селию. Соперника я спровадила довольно грубо. Когда вокруг дома начал крутиться какой‑то парикмахер по имени Джордж, я обошлась с ним еще бесцеремонней. Среди потенциальных поклонников Селии ее хозяин прослыл отвратным типом. Селия посчитала это весьма забавным, но желаемый эффект мои действия возымели. У дверей больше никто не показывался. Никто, кроме одного индейца, раз в неделю привозившего нам в тележке дрова откуда‑то из‑за городской черты. Он был разорен и унижен до крайности – и к полудню уже едва держался на ногах, поскольку всю выручку тратил на пополнение своей серебряной фляжки. И нашу трапезу на Хоспитал‑стрит не делил никто, кроме этого семинола по имени Йахалла. Селия иногда приглашала его в дом, с момента их встречи между ними протянулась какая‑то ниточка, для меня загадочная.

Поначалу я страшилась непрерывного потока посланцев с документами, которые останутся для меня китайской грамотой. Тревоги оказались напрасными. Лишь месяца два спустя после моего вступления в должность мне принесли письмо из Испании, мне же следовало всего‑навсего переправить его адресату в Гаване.
Важнейшее преимущество моего статуса переводчика заключалось в беспрепятственном доступе к почтовой связи и к официальной корреспонденции. Оба канала я использовала для переписки как с Францией, так и со штатом Виргиния. В письме к Розали я коротко и с большой осмотрительностью сообщила о себе. Просила ее адресовать ответное письмо на резиденцию губернатора, запечатать двумя печатями и ни словом не упоминать о Селии. Для Себастьяны я раздобыла повесть «Обитатель замка» Трусея Козио, напечатанную в газете, и написала моей мистической сестре, по которой ужасно скучала, длинное шифрованное письмо. Сначала я отправила газетный текст и только потом письмо и стала ждать ответа. Шифровка истощила запас моего терпения – нужно было писать одно слово, подразумевая другое, и держать в голове основной код. Но я знала, что Себастьяна настаивала на шифре, поскольку наша переписка носила весьма и весьма деликатный характер, а французы, в отличие от американцев, не признают понятия «тайной» или неприкосновенной переписки.
Письмам я могла уделять целые часы. Служебные обязанности меня не тяготили, скоро я с ними вполне освоилась и без труда переводила все поступавшие ко мне бумаги. Благодаря самообучению, обилию под рукой справочников и… и некоей способности, во мне развившейся. Под «способностью» я подразумеваю, естественно, ведовское Ремесло, к которому с течением времени вернулась. И оно породило последствия, которые даже Мама Венера не могла предвидеть.

25
Переводчик

От Себастьяны вестей не было очень и очень долго. Розали, напротив, писала мне регулярно.
Послания мисс Макензи отличались тем самым до нелепости ровным и неторопливым почерком, о каком говорила Мама Венера. Буквы Розали выводила с хирургической точностью, а для выравнивания строк пользовалась, должно быть, линейкой. К сожалению, упорядоченность почерка не сочеталась у нее с упорядоченностью мыслей. Не сочтите мои слова жестокими. Как простой личный секретарь Мамы Венеры, Розали заносила на бумагу слова, нимало над ними не задумываясь и послушно выполняя указания – вне зависимости от того, диктовали ей заклинание, сообщали тайну или откровение свыше.
Мама Венера берегла обе книги – мою и Себастьяны, но я вскорости приступила к сочинению второй «Книги теней», в которую вносила все пережитое с виргинской поры. Я делала это за запертой дверью, укрывшись в кабинете на верхнем этаже… В кабинете? Нет, не так. Он превратился в логово ведьмы.
На первых порах меня постигло разочарование. Розали писала в основном о травах, об овощах и фруктах. Словно я в письме поинтересовалась, что должна сажать ведьма. И далеко не сразу уяснила, какое именно знание извлекла Мама Венера из книги Себастьяны, читая в ней между строк: Ремесло проистекает из почвы, и сестра, не имеющая собственного сада, – круглый ноль.
В течение годового цикла я очистила сад от сорняков – портулака и амаранта, щавеля и лаконоса – и засадила грядки полезными растениями, пополнявшими наш стол (за овощами и фруктами ухаживала Селия), а также, не вдаваясь в объяснения, различными травами.
Теперь я располагала записями заклинаний, с помощью которых сады у Себастьяны во Враньем Доле плодоносили круглый год – вне зависимости от сезона, однако в Сент‑Огастине я применяла эти заклинания с большой осторожностью. Однажды, пожульничав с нашим садом на ведьминский лад, я вырастила помидоры величиной с голову младенца, и они, сорвавшись со стебельков, попадали на землю. Недоумевавшей Селии (она воспитывалась в доме Бедлоу в отрыве от природы) я пояснила, что данный рекорд вызван чрезвычайным плодородием, свойственным флоридской почве, плюс некоторые секретные агротехнические приемы, известные мне по Франции. Тем дело и кончилось… Риску я себя подвергла немалому. Ведь Селия о моей природе, конечно же, ничего не подозревала. В ее глазах я была не кем иным, как обычным мужчиной, и все мои качества были у нее на виду. Ведьма? Какое! И вдобавок сверхсексуальна? Куда там. Обо мне истинной Селия не имела понятия.
Я пыталась сообщать Селии новости от Мамы Венеры, хотя и утаивала от нее и частоту, и полное содержание нашей переписки. Я спросила у Мамы Венеры, не «видит» ли она за нами погони. Она ответила, что никого не видит, однако видение было нечетким, и поручиться за точность своих слов она не может. Она передала также (крайне лаконично, чтобы Розали не проявила любопытства относительно нашей роли в этом происшествии), что Бедлоу похоронили без промедления, а его собратья‑плантаторы придерживаются мнения, что он получил по заслугам. От судебного расследования его вдова отказалась, поскольку рада была навеки избавиться и от Селии, и от мужа, а каким образом это вышло – ее не заботило. За добрыми новостями последовала плохая. В отличие от властей, которые нами не интересовались, рабовладельцы продолжают нас разыскивать: наследники Бедлоу (на правосудие им наплевать, зато упускать выгоду они не намерены) вовсе не желают прохлопать две‑три тысячи долларов, которые можно выручить за Селию на аукционе. Эту подробность я от Селии скрыла: чего ради делиться такой информацией? Более осмотрительного образа жизни мы не могли вести. И все же нелегальность нашего положения огорчала. Вскоре выяснилось, насколько обманчиво наше спокойствие.

Розали, наверное, вдумчиво изучала оставленные мной книги, вслух читая страницу за страницей Маме Венере, а она, конечно же, посиживала в уютном темном углу, временами приговаривая: «Вот‑вот, то‑то и оно, да. Как раз это ей и нужно, угу. Ну‑ка, детка, отпиши ей. И отправь поскорее». Я не сомневаюсь, что адресованные мне письма составлялись именно так. Листки, исписанные каллиграфическим почерком Розали, неизменно складывались вчетверо и запечатывались двойной печаткой. Вес у них был нешуточный, и обходились они мне недешево – до семидесяти пяти центов, поскольку предоплатой Розали не пользовалась.
О, но мне ли жаловаться? Образ Себастьяны и многих других сестер из ее окружения витали над страницами этих писем подобно аромату цветка, одаряя меня такими, к примеру, откровениями:
«…Собери тысячелистник, непременно… Он священ для Рогатого Бога. Вывешивай его на оконной раме в канун Иванова дня для защиты дома, в котором обитает ведьма».
«Иногда для снятия порчи потребна черника».
Подмаренник и лопух, наперстянка и крокус выстраивались в алфавитный список, скомпонованный, бесспорно, юной мисс Макензи, которая все еще думала, что я занята написанием мнимой исследовательской работы. Порой Розали, по‑видимому, представлялось, что она вносит вклад не то в кулинарный, не то в исторический, не то в ботанический трактат. Бедняжка Розали По! Ее разум и сердце при рождении раскололись на кусочки, которые ей, похоже, уже не собрать. Печально, да, но и не без выгоды для меня. Без Розали как вместилища (нет, назвать ее вместилищем у меня язык не поворачивается, вряд ли она «вмещала» в себя содержание хоть одного письма)… Без Розали как канала информации до меня не дошли бы разные советы, вроде вот такого: «…Посади малину, если позволит солнце; ягоды ежевики весьма пригодны для печенья и пирожных к чаю».
Тайком я заказала семена, которые затем посеяла в соответствии с лунным календарем. (Семена, посаженные при убывающей луне, погибнут; посаженные в полнолуние успешно прорастут.) Я изготовляла настойки, которые затем испарялись до сухого осадка в мраморной ступке – ее я приобрела у городского аптекаря. (Если считать, что в Сент‑Огастине у меня был друг, то я назову именно аптекаря – Эразма Фута.) По ночам я шепотом твердила заклинания, а позднее испытывала их сначала на муравьях, потом на кошках – и наконец на лопоухом псе, который каждое утро на рассвете трусил по Кардова‑стрит, словно спешил на регулярно происходившее свидание. Учтите, что вреда я никому не собиралась причинять. Все эти заклинания были пустячными ведьмиными командами, наподобие «сидеть» или «возьми» – а главное, ни малейшего эффекта не имели. Муравьи преспокойно спешили по своим делам. Коты лениво потягивались на нагретых солнцем подоконниках. Пес останавливался, лизал мне руку, выслушивал произносимый мной вздор и убегал к своей цели.
Дорогуша Розали порой даже пробовала кое‑как рифмовать:

Лимоны и лаймы полезны будут,
И пусть вокруг тебя розы растут.

Ниже, рассуждая о диких розах, она детализировала: «Лепестки хороши для пудры и пудинга, а ягоды могут приправить любовь». Как именно они приправят любовь – не говорилось, и потому я обратилась к Себастьяне с просьбой уточнить совет, касающийся роз, а также прислать семена из ее розария. Поскольку ответа на этот вопрос не последовало, я посадила на свой страх и риск вдоль внешней стороны забора вьющийся сорт роз, с тем чтобы в наш двор не перелезали детишки.
Себастьяна? Нет. Она молчала… Зато редкая неделя проходила без письма из Виргинии. Розали копировала для меня книгу Себастьяны целиком. Мама Венера продолжала распродавать имение Ван Эйна по частям, и – от поступлений за два подсвечника баварского стекла – Розали купила несколько книг, которые, как Мама Венера считала, меня заинтересуют. Из них, не доверяя оказиям и частным транспортным линиям, Розали выписывала для меня целые отрывки.
Я, разумеется, начала собирать собственную библиотеку. По привычке располагала книги на полках корешком внутрь, однако Селию эти тома не привлекали, и я покупала для нее литературу иного рода. (Она была неравнодушна к романам и прочитала «Шотландских вождей» пять раз подряд.) Книги доставляли мне коробейники, а немногим городским книготорговцам я передала постоянный заказ. Для меня они приобретали все издания, имевшие отношение к… определенного рода «древним искусствам» (так я, кажется, их обозначила).
Кроме того, книги легко добывались и в порту. Именно там я раздобыла переплетенного в телячью кожу Галена у капитана южных морей, который и не догадывался, чем обладал. Прочие тома – старинные, просоленные морским воздухом, а иные свежеотпечатанные, с неразрезанными страницами – охотно сбывали судовые грамотеи, спешившие расстаться с надоевшим чтивом в обмен на более свежую пищу для ума. Таким манером я обменивала «французские» романы на книги по астрономии, этнографии, истории и в особенности на трактаты по лекарственным травам. (Сушеные травы составляют девять десятых materia medica на корабле, и врачебные таланты иных капитанов посрамили бы не одну нашу сестру.)
От моих морских знакомцев я разживалась также семенами и черенками. Прочие необходимые атрибуты добывала через Эразма или заказывала по почте. У него же приобрела и склянки, а затем снабдила этикетками в соответствии с их содержимым, которое изготавливала описанным выше способом. Кое‑какие «деликатные» вещества обозначила шифром – крылышко гнездящихся на земле птиц, пчелиные жала, змеиные яйца и тому подобное. По всему дому развесила сушиться травы (для украшения, сказала я озадаченной Селии).
Мой возврат к магии протекал медленно, хотя и неуклонно, и когда я впервые применила Ремесло всерьез, то сделала это ради общего блага. И только позже сбилась с пути и…
Стоп. Позвольте мне не спешить с этим признанием, это мой позор; вместо того я хочу рассказать, как применила свои способности не только для собственной пользы, но и на благо территории.
Я обнаружила, что чтение Галена за чаем, настоянным на лимоне и буквице, способно повергнуть меня в транс и… Словом, я погружалась в дремоту, а потом, когда просыпалась (если при этом в руках у меня – точнее, на левой ладони – был какой‑либо документ), мне оставалось только занести текст на бумагу, поскольку смысл его непостижимым образом делался мне понятным – независимо от языка оригинала. Это направление Ремесла освоить довольно нетрудно, и потому я не стану описывать подробности моих первых неудачных попыток. (Примечание: одни сестры не без оснований рекомендуют в целях достижения аналогичного эффекта применять готу колу, другие – шлемник бокоцветковый; на меня же эти средства ни малейшего действия не оказали.) Затруднение, однако, состояло в том, что я не могла практиковать этот переводческий трюк при свидетелях и опасалась, что меня застанут в отрубе. Хотя самой мне не доводилось лицезреть себя в таком виде, не побоюсь заявить, что зрелище, должно быть, было малопривлекательное. Представляю, как закатывались мои белки, язык высовывался наружу, как у хамелеона, дабы «изъяснить» содержание рабочего документа; знаю только, что, внезапно очнувшись, я стряхивала с себя оцепенение, хваталась за перо и пергамент и спешно изливала на него извлеченный таким образом смысл. Потом – сон. Эта деятельность очень меня изматывала. Пробудившись, я переписывала текст набело, а черновик, испещренный кляксами и помарками, уничтожала.
Таким манером я преуспела в переводе не только с испанского, но также и с нидерландского, немецкого, сицилийского, каталанского, чероки, итальянского, греческого, шведского и дюжины прочих языков. Скоро губернатор убедился в моей незаменимости (закрыв глаза на мою отчужденность и странность привычек) и повысил мое жалованье до трехсот долларов в год. Служебная нагрузка была по‑прежнему необременительной, и потому я взялась за подработку, переводя многочисленные любовные письма, письма с выражением соболезнований, письма‑угрозы и так далее в обмен на деньги, пироги, бутылки портвейна и предложения любого квалифицированного труда, буде таковой мне понадобится. (Так, один житель острова Минорка расширил подвал под нашей кухней. К восторгу Селии. Теперь ей гораздо реже приходилось наведываться на рынок за покупками, так как она продолжала таиться, опасаясь разоблачения.)
Ободренная успехом моего thé de traduction, как я называла свою стряпню, я обратила Ремесло на новые нужды. Направила на Селию яркий свет, будто луч маяка, желая ее ослепить, дабы в ней могла естественным образом проснуться любовь ко мне. До сих пор между нами существовала взаимная симпатия – порожденная, соглашусь, преимущественно волей обстоятельств; это я даже и сейчас не решусь отрицать.
…И вот как я поступила, увы: послала два запроса. Написала одновременно и Розали, и Себастьяне письма с просьбой указать мне книги, посвященные приворотным зельям. И, хуже того, настоятельно требовала подробно перечислить конкретные рецепты.

26
От желания к похоти

Прошли недели, прежде чем Розали прислала мне прямой ответ. От Себастьяны – ни слова. Было такое впечатление, что она меня бросила.
Розали писала длинно – и в своем привычном стиле, так хорошо мне запомнившемся: старательно выведенные буквы и правильно построенные предложения, лишенные, однако, логической связи – словно бусы без нитки. И все же когда я вынула конверт из моего ящичка в почтовой конторе с надписью «К – Г» (то есть Генри Колльер), сердце мое учащенно забилось.
Начинала Розали, как всегда, с новостей об Эдгаре. Приятно, хотя мне не было ни малейшего дела до того, что  этот молодой человек накатал и нашелся ли для него издатель. Мне хотелось знать только, в Ричмонде Эдгар или нет, подальше от Джона Аллана. Я опасалась, что он может нас выдать, единственно из желания поддразнить старикана. (Кроме Эдгара, заложить нас было просто некому.) Я с облегчением прочла о похождениях Эдгара в Бостоне, куда он поспешил вскоре после нашего бегства, растратив на портвейн средства, полученные от продажи браслета Себастьяны. Там, под выдуманным именем и переврав возраст, он завербовался на военную службу – что‑то, если не ошибаюсь, по морской части. Конечно же, мне было любопытно, сопроводит ли Элайза Арнолд своего сыночка на север. Или же она прикована к могиле на кладбище Святого Иоанна? Добиться ответов на подобные вопросы от Мамы Венеры было непросто. Требовалась большая деликатность от нас обеих, иначе Розали могла встрепенуться при упоминании матери или брата и вникнуть в кодированные сообщения о них. Потому я всячески избегала в переписке фраз, которые могли бы встревожить, испугать или разочаровать Розали. Многое приходилось изъяснять обиняками, о многом умалчивать.
Под конец в последнем своем письме, после известий об Эдгаре – он был уволен со службы (все связанные с ней факты сестра заметно приукрасила), вернулся с квартир на севере и жил с семьей в Балтиморе, где получил «известность» как автор сборника стихов «Тамерлан», изданного им за собственный счет (Джон Аллан наотрез отказался выступить спонсором), – Розали давала ответ на мой прямой вопрос. Нижеследующие строки я прочла в своей затененной каморке, куда сквозь ставни просачивалось полуденное солнце, – и, пока я читала это с бьющимся сердцем, из сада доносилась песня Селии.
Чтобы привязать к себе возлюбленного, писала Розали (какие мысли на этот счет бродили у нее в голове?), нужно извлечь, высушить на солнце и растереть в порошок печень черной кошки, а затем приготовить чай, растворив порошок в кипятке из чугунного котелка… Так‑так.
Или: поджарить сердце колибри и размолоть его с зернами перца кубеб, смешать с мускусным маслом, серой амброй, медом и маслом, выжатым из семян алтея. (Этот рецепт принадлежал креолке, когда‑то проживавшей в Париже, и приводился в книге Себастьяны.)
Или еще – на редкость тошнотворный способ гарантировать себе любовь: подвесьте черную жабу за лапки и в течение трех дней собирайте ее желчь в устричную раковину; добавьте к желчи – когда наступит последняя лунная четверть – кварту эля, три цветка ноготков и немного розмаринового бальзама. Вскипятите настой и охладите. Затем (так и слышится хихиканье Розали, выводящей на бумаге эту инструкцию) вотрите полученный осадок в груди и гениталии предмета вашей страсти… Втереть‑то бы я втерла, подумалось мне, однако, имей я доступ к грудям и гениталиям предмета моей страсти, вряд ли мне потребовалось бы это снадобье!
О, как же омрачилась моя душа при чтении всех этих нелепиц в письме Розали! Мой удел – одиночество, моя всегдашняя спутница – скорбь. Любви мне не обрести, даже посредством магии.
Увы, полезные советы в данной области приводились и в других письмах, касавшихся затронутой темы. Привожу следующее:
«Список трав, необходимых для гербария влюбленного: мандрагора и любисток, полынь и нард, вербена и драконова кровь, семена укропа, темно‑красная съедобная водоросль, анютины глазки, кассия и триллиум».
Все эти растения заняли в нашем саду главенствующее место.
Хотя я и воздерживалась от заговаривания животных и принципиально избегала вивисекции – по крайней мере, кошек, крыс и летучих мышей, части тел которых требовались для манипуляций, растительными организмами я не пренебрегала. В левом заднем кармане постоянно носила корочку лимона в форме сердечка (высушенную на солнце в течение недели), а также пять тыквенных семечек, зашитых в пропитанный медом мешочек из белой хлопчатобумажной ткани. В правом кармане со мной всегда имелась щепотка вербены, предназначенная для смягчения мук неразделенной любви. (На заметку: средство это ни к черту не годится.) Я прочесала все побережье (стараясь, разумеется, держаться подальше от матансасского отрезка, хотя меня туда и неудержимо влекло), где наткнулась на обкатанный водой голыш, сквозь который можно было продеть шнурок; я соединила его с обломком розового коралла и носила как ожерелье… Однако Селия по‑прежнему улыбалась мне, будто мы были с ней братом и сестрой, и прыгнуть ко мне в постель могла бы с той же вероятностью, что и влезть на крышу и приветствовать восход солнца заливистым кукареку.
…Меня охватывало все большее отчаяние. То, что Селия была так близко, так ужасающе близко, десятикратно обостряло мое чувство одиночества. Моя меланхолия бросалась в глаза даже ей, но какие объяснения она могла от меня услышать? Меня словно опоили ввергающей в печаль отравой, и я должна была теперь найти противоядие – или же умереть. Любовь, сердечные терзания и вынужденная немота делали меня больной, и вот в подаваемое к нашему столу вино я всыпала порошок из ягод можжевельника и щепотку сушеного базилика.
Еще хуже – однажды утром, когда Селия отправилась на рынок, я потихоньку вошла в столовую, взяла бутылку, которую мы должны были распить вечером, и произнесла над ней заговор:

Вино Венеры, пламень мой
Залей бурлящею струей!

Таково было мое состояние, что смущения я не испытывала. Но вечером, когда вином мы запили бифштексы из оленины, тушеные сливы и горькую зелень, я ничего, кроме опьянения, не почувствовала, а на следующий день в больной голове непрерывно стучал рефрен: «Гибель, гибель без любви».
Я немного урезонила себя, когда Селия вошла ко мне с пакетиком, который она вымела из‑под своей кровати (вербена, лимон, корень кирказона змеевидного и цветы бузины в мешочке из красной шерсти, завязанном красной ниткой), и спросила, не прибегаю ли я на государственной службе к магии.
– К службе отношения это не имеет, – ответила я, взяв у нее мешочек. – Je t'assure.
– Тогда что же это?
– Где‑то написано, что такие средства отпугивают ползучих тварей и они не взбираются по столбикам кроватей.
Это было безжалостно, но действенно. Селия выхватила у меня мешочек и снова положила его под свою кровать.

Селия (она по мере того, как летели календарные месяцы, чувствовала себя все свободней) выглядела если не совершенно счастливой, то гораздо радостней. И хотя мы жили в спокойном согласии, почти без единого резкого слова, ничто в ней – ни взгляд, ни касания – не говорило о любви или о ее медленном зарождении. Между тем моя любовь, мое томление, моя страсть походили на молоко в кувшине – перекисшая, свернувшаяся субстанция, похожая невесть на что.
Быть может, если я и чувствовала себя мужчиной, то лишь благодаря панталонам. Или же виновницей – моя должность, мой статус любимчика губернатора? А может, мое жалованье внушило мне комплекс превосходства? Подцепила я Кожную Лихорадку Южан и приписала себе правовой титул белого человека? Или причиной всему была просто Любовь со своей меньшей сестрой – Похотью, раздор между которыми шел внутри меня слишком долго? Так или иначе, но никакими разумными объяснениями не устранить нагрянувшего позора.
…Я с нетерпением ждала нашей первой зимы. И в самом деле дни становились прохладней, иной из них можно даже было назвать «холодным». Однако во Флориде зима удивительно похожа на весну, разве что иногда ударяли заморозки («белые» и «черные»; последних, когда чернела зелень, особенно боялись ввиду возможной гибели урожая), и осень по сравнению с летом не несет заметной передышки. Времена года плавно сменяют друг друга, сезонное расписание представляет собой мешанину.
Мы с Селией и понятия не имели о настоящей жаре, оказавшись тут впервые. То осеннее пекло было сущим пустяком по сравнению с мертвым сезоном, наступившим позже. Куда хуже нам пришлось по прошествии года – верно говорят, что окончательно гнобит человека второе лето, проведенное им на Юге; истинность этого мнения я готова засвидетельствовать.

Лето 1829 года накрыло город словно одеялом – мокрым, плотным, удушливым. В почтовой конторе все толковали только о грозящих бедах‑близнецах – лихорадке и урагане. Лично я лихорадки не боялась. Ураганы? Им я могла сказать одно большое «фэ». Дома у нас блюда подавались на стол холодными, не хотелось брать в рот ничего горячего. Окна, выходившие на улицу, мы держали открытыми в надежде хоть на слабенький сквознячок, и, раздраженные нашим замкнутым образом жизни, наши соседи – нагловатая, надо сказать, компашка – заглядывали к нам через подоконник, свистя и улюлюкая. (Это нахальство мне пришлось пресечь покупкой терьера, который при малейшей попытке вторжения скалил зубы и отчаянно лаял.)
Летом мы стали спать на галерее, не укрываясь простыней, под москитной сеткой: я – на верхней, а Селия – на нижней. В противном случае следовало отказаться от сна вообще. Вскоре Селия вновь заявила о том, что боится змей и прочих ползучих тварей, которые, по ее словам, не доберутся до нее, если она будет спать наверху, а не на нижнем этаже – практически во дворе. Мне нечего было противопоставить ее логике, поскольку «логические» аргументы беспокоили Селию меньше всего… И что мне оставалось делать?.. Признаюсь, я уже подумывала разубедить ее наглядной демонстрацией змеи цвета индиго, облюбовавшей старый пень возле нашего дома, которую я намеревалась втащить в комнату наверху. На примере этой задуманной мной уловки легко судить, насколько я страшилась лишиться своего уединения.
Что, если я раскидаюсь во сне? Сброшу простыню и оголю и то и другое свое хозяйство? Комнату я могла запереть на замок, а постоянно разраставшуюся книгу туго перевязывала ленточкой и прятала подальше. Но главным предметом любопытства для меня (я это знала) была, конечно же, я сама. 
И однако же я уступила. Мы перетащили кровать Селии на галерею второго этажа. Ссылаясь на стыдливость, на правила приличия и прочее, я настояла на том, чтобы мы спали подальше друг от друга – на разных концах нашего дома в форме буквы «L». Я поставила также ширмы и повесила шелковые занавеси, устроив некое подобие сераля.
Наши постели разделяло расстояние в тридцать один шаг, и каждый шаг, когда я делала его мысленно, приближаясь к Селии, причинял мне невыносимые страдания. Навстречу отрадам, о которых не переставала мечтать. О да, я мечтала об этом ночном путешествии, целью которого было обретение сокровища. Тридцать один шаг – и вот оно, все блаженство мира в моих руках. Тридцать один шаг – и мечта сбудется.
…Скажу напрямик: о любви я знала мало, и похоть терзала меня ужасно. Да, элементали кое‑чему меня научили в области секса. Гораздо лучше вышло с поклонником Себастьяны – Ромео. И с Арлезианкой, удачно встреченной в Авиньоне. Но с тех пор была только одна‑единственная ночь в зачумленном Норфолке, воспоминание о которой начинало тускнеть. Теперь мне хотелось большего. Слишком долго я ждала – и заждалась. И я добьюсь своего.
Я изнемогала от своей скрытности и лечила любовную лихорадку самоудовлетворением. В этой сфере я стала подлинным докой. Нет – гроссмейстером. Пока Селия хлопотала по хозяйству, я бесшумно поворачивала ключ в двери и… и приступала к делу. Снимала с крюка зеркало в золотой раме, висевшее над умывальной раковиной. Пристраивала его к спинке кровати. Доставала из шкафчика изготовленный мной крем: оливковое масло тройного отжима, кантаридин – или шпанскую мушку – мощный афродизиак, цену которому знала сама Клеопатра; немного киннамона… для остроты; гвоздичка – и мед для втирания. Затем, когда все было подготовлено… м‑м, полагаю, о дальнейшем догадаться нетрудно.
…Впрочем, возможно, что догадаться не совсем просто – ввиду моего телесного сложения, задачу приходилось решать двумя руками. Правой рукой я накачивала член, а пальцами левой выуживала жемчужину из плотской перловицы. Финишная разрядка доставляла наслаждение вдвойне более сильное, нежели то, какое доступно любому мужчине или любой женщине; я в этом неколебимо уверилась. Чтобы заглушить стоны, я впивалась зубами в кусок кожи, хранившийся у меня под матрацем специально для этой цели, и без которого наверняка переполошила бы всех жителей Хоспитал‑стрит. О, какое же это было наслаждение! Моя единственная утеха за все первые годы, проведенные во Флориде. Утеха, которую я отвергла бы не задумываясь или радостно обменяла бы на одну, одну‑единственную ночь в обществе моей возлюбленной – лишь бы пройтись с ней рука об руку по залитому холодным лунным светом берегу океана.
Спустя какое‑то время я решилась действовать. И что, сделала этот тридцать один шаг? Призналась в любви? Нет, на это у меня не хватило ни дерзости, ни отваги. Нет‑нет. Вместо этого я привела Селию к себе. И совершила поступки, которые нельзя поправить, ибо время хранит верность истине и переводит ее в область, не подверженную переменам, – в область истории.

27
Матансас

«Объезди Медисон мертвецы…» 
Эти слова – выведенные незнакомыми каракулями, явно не четким пером Розали По, – я обнаружила на оборотной стороне письма, которое пришло тогда, когда безумное отчаяние сделалось просто непереносимым. Этот ребус – а как еще назвать столь загадочную фразу? – нанесли на бумагу грифелем, причем неуверенно, без всякого нажима. Буквы едва можно было различить.
Об этой дополнительной, бессмысленной фразе в основной части письма, написанного Розали, ни словом не упоминалось. Она, конечно же, сообщала новости об Эдгаре. И даже выдрала стихотворение – «К Елене» из «Сазерн литерэри мессенджер». В постскриптуме говорилось: «Дорогая Г., переверни, пожалуйста, эту страницу и посмотри на пробу пера нашей Черной Мамочки. Чудно и восхитительно, не правда ли? Она написала здесь слова, которые услышала во сне…».
Написала Мама Венера? Диво дивное. Слова, которые «услышала во сне»? Ей открылось нечто такое, что нужно знать мне, однако подробности доверить Розали не решилась? И одна, всего лишь одна фраза, лишенная смысла? С ума сойти.
В нашей переписке Розали иногда затрагивала тему пророчеств. Многие страницы в моей книге посвящены толкованию снов, хотя я не питала (и не питаю) к этому склонности. Однако ни разу, ни единожды в письмах не упоминалось о провидческом даре Мамы Венеры, и в конце концов я предположила, что она стремится утаить его от Розали. Итак, эту фразу приписала сама Мама Венера, отнюдь не Розали.
«Объезди Медисон мертвецы».  Какое отношение имеют эти слова к привороту (единственное, что занимало мои мысли) и к заданным мной раньше настойчивым вопросам? Я целыми днями ломала над письмом голову, пока меня не осенило: разве мне уже не приходилось иметь дело со всякой абракадаброй – как переводчице?
Я поспешила заварить свой thé de traduction. Если он помог справиться со шведским и языком индейского племени мускоги, неужто мне не совладать с одной‑единственной темной английской строчкой?
…Взгляните: вот я сижу в холодке, потягивая чай. На моей левой ладони, которая ходит ходуном, – вышеупомянутое письмо. И я сделала это!
Как я и думала, фраза Мамы ни малейшего касательства к четвертому американскому президенту не имела. Нет, она указала на массовое скопление, впервые встреченное мной на подходах к Сент‑Огастину, – на орду духов на юге, от которой я давно отреклась.
«Объезди Матансас мертвецы»  – вот что услышала Мама во сне. Разумеется, фраза показалась ей бессмысленной из‑за непонятного слова «Матансас» – откуда бы Маме его знать? – и она взяла первое подвернувшееся, знакомое ей понаслышке: Медисон.
…Идея? Рекомендация? Приказ? Так или иначе, а я обращусь за помощью к мертвым. Дни отречения кончились.

В ближайшее полнолуние (без луны, конечно, никак, хочешь не хочешь, а прибывающая луна – в отличие от убывающей – благоприятствует) я отплыла из Сент‑Огастина вверх по реке Матансас. Прилив и подводные течения были оптимальными, дул попутный ветер, и я – в лодке, оснащенной единственным парусом, – вскоре добралась до заливчика.
Я дежурила возле дюн, к которым ни разу не возвращалась, и гадала, с чем там столкнусь. Опаски в душе не было. Даже тогда я ожидала встретить со стороны мертвецов доброе к себе расположение. Они могли быть в растерянности, но не враждебной, и желать зла наверняка не станут. Однако вопрос: явилась бы я на побережье вторично, если бы не директива Провидицы? Если бы не страдала от безответной любви, не корчилась от похоти, не впадала в отчаяние? Пожалуй, нет, не явилась бы – слишком свежими в памяти были странные ощущения, пережитые мной при первом посещении этих дюн.
Ночное небо отливало темной, до черноты, синевой. И мертвые французы при моем приближении нагнали непогоду.
Низко нависли тучи, гонимые ожесточенным ветром, хлеставшим песок, тростники, камыши и пальметто. Мелкая живность – кролики, черепахи, птицы, – кто на какую скорость был способен, в испуге заметались по прибрежной полосе. Подуло холодом. Казалось, что смерч взметнет в воздух тучи песка. По реке побежали волны с белыми гребнями. За дюной громадные океанские волны перетирали раковины друг о друга с таким скрежетом, что мнилось, будто некое морское чудище намерено изгрызть сушу.
Вода в реке неуклонно прибывала. Лодку несло к берегу. Я бросила черный якорь, прыгнула в ледяную воду и, погрузившись в нее по пояс, побрела к берегу вброд.
Со мной был мешок, в который я уложила надежные и испытанные средства для умиротворения покойников – мед, молоко и, не утаю, кровь. Дань от коров, пчел – и от меня самой.
Положившись на сестринский инстинкт, я обвязала вокруг каждой лодыжки по пять крошечных медных колокольчиков – всего десять. Мертвецы откликаются на зов меди. Это знание я извлекла из опыта общения с элементалями… Безмолвие нарушали только свист ветра, плеск волн и перезвон колокольчиков с каждым моим шагом.
Сняв кожаные одежды, я облачилась в простую тунику. И какое же благословенное облегчение испытала, освободившись от тугих, ставших ненавистными пелен! А потом, переполненная чувством свободы, сбросила с себя и тунику, обнаженной – в чем мать родила – на природе оказавшись впервые. Шла по берегу, погружая ступни во влажный, чавкающий под подошвами песок. Касания ветра меня возбудили: соски отвердели, член напрягся, половые губы увлажнились. Но видела меня только луна. В столь поздний час возле заливчика не было ни рыбаков, ни моряков, а ближайший форт – построенный англичанами для охраны вод и защиты Сент‑Огастина от нападения со стороны реки – давно стоял заброшенным.
Я повернулась лицом к всхолмленной дюне. Карабкалась по склону, увязая в песке, растертом до мельчайшего порошка. И тут увидела, как передо мной простерлась алая тень. С вершины дюны вниз, до самой береговой кромки. Этим обозначилось великое кровопролитие, злодеяние вековой давности. Здесь, молвила тень. Здесь полегли французы. И здесь до сих пор обитают их духи. И здесь же сокрыты их тела, обращенные в скелеты.
Тень перетекла через меня и окружила со всех сторон. Нет, это не было игрой лунного света, я это чувствовала. Восстала древняя кровь. Ровный песок превратился в кровавый холодный ил, и мои ноги заныли от стужи. Кровь поднималась все выше и выше – вплоть до язычков моих колокольчиков и… Нет, это не кровь поднималась – тонула я.
Понимая это, я осознавала и то, что мне не страшно. Внутренний голос диктовал спокойствие. Я упала на колени, потом на четвереньки и отдалась воле песка… И только тогда они заговорили.
В порывах ветра различались стоны мужчин. Рухнув лицом вперед и распластавшись на песке, я ощутила близость погибших. И скоро их увидела – их кости в голубом мерцании луны медленно начали светиться. Вокруг меня – кости, кости, кости. Поле, усеянное костями.
Я тонула все ниже, все глубже – в сплошной холод. Восприятие сделалось сверхчувственным. Видела я не глазами, слышала не ушами, прикасалась не пальцами. Погружаясь куда‑то с головой, я отделилась от собственного тела, полностью его лишилась. Ниже, ниже – сквозь кости к отрубленным головам, внутри которых гнездились остатки солдатских душ.
Люди Менендеса (их сабли затупились от прорубания пути сквозь заросли лоз) убили не всех французов. Казненных они побросали в братскую могилу, однако у иных шеи были перерублены не до конца и головы держались на окровавленных телах буквально на ниточке. Многие были обречены на медленное умирание, их кровь по капле впитывалась в песок. И в этих холодных дюнах, где они недвижно лежали спрессованными и просоленными близостью моря, шел некий дьявольский алхимический процесс. И вот сейчас эти французы транслировали мне – мне! – суть и образ жизни, с которой они не расстались окончательно.
Некоторые из казненных молили о пощаде на разговорном французском – их полуистлевшие головы все еще были соединены с костяками. О, сколь же безмерной была эта пытка! И еще не самая страшная – masticatio mortuorum. Те страдальцы, что не расстались с телом, почти дочиста обгрызли пальцы рук, которые тянули себе в рот. У других души задержались в черепах, и они обращались ко мне на языке, неведомом никому из живых. Этот язык исходит из… Запредельности – и состоит не из слов, а только из звуков, из голого смысла… Только теперь мне припомнились рассказы моих французских спасителей – Себастьяны и ее компании – о казненных на гильотине, чьи головы, упавшие в подставленную корзину с отрубями, умоляли палача остановить лезвие, которое уже успело соскользнуть вниз.
Когда я наконец покину этот злосчастный берег, унося с собой его тайны – тайны в самом что ни на есть зачатке, и мне заказано их здесь раскрывать, ибо записи они не подлежат, – я вернусь в Сент‑Огастин, к Селии, совершенно переменившейся. Поймите, я мало куда годна и как женщина, и как мужчина, но как ведьма я десятикратно хуже. Нет, не хуже – сильнее. И хуже, это верно. По возвращении я применила добытую у смерти энергию в эгоистических, гибельных целях.
Но прежде чем я вернусь, с обычного календаря слетит три листка. Да, две ночи и три дня я проведу в песках, в обществе мертвецов.
…Объясню, как умею. Первым о тройственной смерти заговорил Аристотель. По его мнению, всякое живое создание состоит из тела и души, причем душа не может существовать вне своего телесного вместилища. Волей‑неволей смерть тела означает и смерть души. Далее, душа в понимании Аристотеля обладает тремя аспектами: растительным (поддерживающим телесную жизнедеятельность и регулирующим механизмы дыхания и работы сердца), животным (благодаря которому мы способны двигаться и упражнять наши чувства) и рациональным (проще говоря, управляющим областью разума). Рациональный аспект может угаснуть, не повредив растительный – как это происходит при коме, – однако смерть растительной души, то есть прекращение функций тела вызывает, всегда и неминуемо, смерть души животной и души рациональной. Или – окончательную смерть.
О нет, Аристотель, это не так. Хотя телесно я была эти три дня мертва, никогда ранее во мне не было столько жизни. Я не дышала, и сердце мое не билось, однако все мои чувства непрестанно вбирали и вбирали жизненную энергию, не угасшую во французах, до тех пор, пока они не обрели свободу – освобождение от жизни, – пока они не умерли, а я не преисполнилась энергией, истекшей от двух сотен душ. Короче, я стала гораздо сильнее… Поскольку оспаривать мне приходится Аристотеля, я на этом прервусь, а диспут с закутанным в тогу философом мы продолжим в ином мире, если нам доведется там встретиться.
В самом деле, если бы меня тогда выкопали из земли, то, вне сомнения, сочли бы мертвой – согласно признакам смерти, известным с незапамятных времен: от «Прогностикона» Гиппократа и далее через Плиния и Корнелия Цельса… Нет, постойте. Разве не Плиний написал в своей «Естественной истории» о римлянах Ацилии Авиоле и Люции Ламии, которые ожили после того, как их положили на погребальный костер? Да, он. И Платон тоже писал о вернувшихся с того света. А в трактате моего любимого учителя‑медика грека Галена «De locis affectis» упоминается некий Гераклид с Понта, ссылавшийся на женщину, которая поднялась на ноги через тридцать дней после смерти, вызванной маточным кровотечением.
А если кому‑то вздумается отмахнуться от верования во временную жизнь после смерти как свойственного только античности, скажу, что позднее я обратилась к европейцам и там – в книге Корнманна «De miraculis mortuorum», в трактате Гарманна под тем же названием и в «Historia vitae et mortis…» Бэкона – нашла множество доказательств; собственно, не доказательств как таковых, а свидетельств о тех, кто вернулся в наш мир из‑за Грани. Но увы, нигде, нигде не попалось мне ни единого упоминания ни о чем, даже отдаленно похожем на общину, мной встреченную.

По возвращении (пески буквально изрыгнули меня обратно) я была подобна трупу. Страшно исхудала. Открыть глаза смогла только через четверть часа, не раньше. Песок набил мне тело, как египтяне набивали мумии, плотно закупоривая все отверстия. Ковыляя по дюнам (алой тени теперь там не было и в помине), я выплевывала песок, испражнялась песком, вытряхивала его из носа и из ушей. Потом кое‑как подтащилась к берегу и окунулась в реку, и этот странный обряд крещения немного меня оживил. Мне необходимо было и помыться. При погружении из меня полностью изверглось все содержимое кишечника и мочевого пузыря. Не от страха, так случается с покойниками. Член оставался твердым, хотя я знала, что извергла в песок и семя.
Наконец я с трудом добралась до лодки, все еще стоявшей на якоре. Ни ветер, ни течение не желали меня выручить, и только с помощью шеста мне медленно, с большими усилиями удалось вывести лодку с мелководья, однако вид обвисшего паруса оптимизма не внушал. О чернокнижных способах передвижения я и не помышляла, хотя, если шекспировские ведьмы переплывали моря в яичной скорлупе, я и подавно могла бы сварганить надежное суденышко, которое доставило бы меня обратно в Сент‑Огастин.
Когда впереди показался город, на берегу я увидела Селию. Обезумевшую от горя… Чудно. Чуднее некуда. Но потом я заметила нечто еще более поразительное. Это была совсем не та Селия, которую я знала три дня тому назад. О нет, хуже! Эта была та Селия, которой я так долго домогалась.

28
Колдовство – и хуже, чем колдовство

Пущенная мной в ход магия возымела стремительный эффект. Селия была околдована.

Сгорбленная, голодная, с кожей в волдырях от солнечных ожогов, я приплелась на Хоспитал‑стрит в накидке, сшитой из козьих невыделанных шкур, под которой не было ничего, кроме сорочки, разысканной мной в песках. Глаза я как могла старалась защитить от полуденного солнца. Язык во рту напоминал кусок солонины. Горло? Першило. Я, вне сомнения, наглоталась песка. Одним словом, когда я ступила на сушу, мной вполне можно было пугать детей. И тем не менее Селия рванулась мне навстречу.
– Генри! – воскликнула она. – Слава Богу, Генри, вы дома. Где вы пропадали? Я вся извелась. Позавчера приходил посыльный от губернатора, и мне пришлось солгать – сказать, что вы… И не упомню толком, что сказала. Понимала лишь одно – нельзя сознаваться, что вы пропали, а я перепугана до смерти, боюсь, что… – Она крепко меня обняла. Расцеловала.
Ее голос пресекся, но ее страхи, ее отчаяние я понимала очень хорошо. Мне, конечно, и в голову не могло прийти, что я отсутствовала целых три дня, но ведь я оставила ее совсем одну, тогда как мы давным‑давно твердо решили всегда держаться вместе – и подальше от всяких властей, невзирая на трудности. На этом и держался наш безлюбовный брачный союз.
Я попыталась что‑то ей ответить (разумеется, солгать; выбора у меня не было), но почувствовала во рту вкус крови. Видать, в горле или на языке слизистая оболочка была поранена. Лучше помолчать, и все‑таки одно слово – шепотом – мне удалось из себя выдавить: «Селия».
Селия повела меня к дому – окольным путем. Вскоре я опустилась в плетеное кресло, поставленное в тени нашей кухни. Водой из tinajone Селия вымыла мне лицо и шею, потом руки, и мне вспомнился Норфолк, то давнее время, когда жизнь и любовь так и не слились для нас воедино. Опасаясь разоблачения (и в прямом, и в переносном смысле), я не дала Селии снять с себя изодранную накидку, слишком теплую для такой погоды. Глупо, но меня била дрожь.
Пока Селия занялась нагреванием воды для ванны и приготовлением холодного ужина, я под каким‑то предлогом удалилась в свое логово. Понятно, насколько я была изнурена, однако мое состояние столь простому объяснению не поддавалось. Я изменилась. Это я знала точно. Я стала сильнее, но не физически. Крепче душой, духом. И мне не терпелось увидеть, что именно нового я приобрела, и полагала – с полным основанием, – что перемена покажет, какое колдовство я использовала… О, это замирание внутри. Именно тогда я поняла…
Когда Селия подошла к моей двери сказать, что ванна наполнена, я это увидела:
Я – другая, но другая и она.

Селия легонько постучалась в запертую дверь. Я накинула на голое тело халат, хотелось поскорее попасть в ванну.
В ее аметистовых глазах виднелось то, что мы должны были скрывать. Ее глаза сияли в полутемной комнате с закрытыми от закатных лучей ставнями. Я зажгла лампу и увидела то, чего боялась: слезы. Слезы – и не только слезы.
Селия сказала, что тосковала обо мне. Я просила прощения, напирая на то, что мучилась не меньше, чем страдала она, не имея возможности позвать на помощь и опасаясь организовать розыски. И все же я спросила, почему она плачет, почему выглядит так, будто не в своей тарелке. Ведь такого раньше с ней никогда не бывало. Селия – она всегда держалась стоически.
Пела только тогда, когда знала, что ее не услышат. Ни разу не заговаривала о прошлом, не вспоминала о потерянных близких. И вот теперь она стоит передо мной в слезах, дрожа всем телом. В ней и в самом деле что‑то переменилось, хотя я все еще не догадывалась, что причастна к этому я. Но вскоре все стало ясно.
Говоря, что чан с горячей водой ждет меня внизу, а ужин стоит на столе, Селия придвинулась ко мне вплотную. Со времен Норфолка она еще не оказывалась так близко от меня. И сделала это она намеренно – чтобы меня коснуться. Притронуться к руке. Я отступила назад. Она устремилась ко мне. Упала мне на грудь и прильнула поцелуем к моим губам. Открыв глаза, я увидела в ее глазах истину – и поняла, что на сей раз никакого обмана нет. Мне стало плохо при мысли о том, что я наделала.
Зелья и куклы, чары и заклинания… Чего бы я ни пробовала – все без толку. О, но теперь я перестала быть той ведьмой, какой была. Свидание с матансасскими мертвецами влило в меня… другое. И связь со смертью придала внезапную, мощную силу Ремеслу, которому я служила.

Я едва опомнилась от нашего поцелуя. Попыталась, во всяком случае. И позволила Селии позвать Эразма Фута, уступила ее настойчивым просьбам. Доктором он, конечно, не был, прогноз дал туманный, предписал сон. Вручил какие‑то снотворные таблетки и порошки. И я уснула, проспала до глубокой ночи и очнулась, заслышав знакомые шаги снаружи на галерее. В лунном свете увидела, как медленно начала поворачиваться дверная ручка из резного ограненного стекла. Грани круглой ручки отбрасывали цветные блики, словно это был калейдоскоп.
Помедлив, Селия вновь взялась за ручку, и цветные отблески заплясали по всей моей комнате. Она не постучала, но так и не отошла от двери. Наутро, распахнув дверь, я увидела, что она скрючившись спит на полу, с засохшими потеками слез на щеках.
Я ни о чем не стала ее расспрашивать. А она сказала только, что забеспокоилась ночью, как мое самочувствие, и пошла посмотреть. «Ничего больше», – добавила она.
К стыду своему, сознаюсь: никаких мер предосторожности я не предприняла. То есть оставила дверь незапертой. И боролась со сном, ожидая повторения вчерашней сцены. Так оно и случилось.
Снова: ее шаги. Снова: поворачивание дверной ручки, обсыпанной алмазной крошкой. И… и вот она стоит здесь, в десяти шагах от моей постели.
Ее ночная сорочка расстегнута, кружева свободно лежат на груди.
Я притворилась, что крепко сплю, однако раздвинула сетчатый полог, висевший над кроватью, и, посторонившись, расправила простыни для большего удобства моей компаньонки.
Десять шагов. Девять, восемь, семь…

Мало сведущая в любви и еще менее – в похоти, я здорово набила руку в разных увертках.
И потому, следуя намеченному плану (о да, знаю: стыд мне и позор!), я туго стянула груди под рубашкой и наполовину приспустила штаны, которые расстегивались спереди. Я должна предстать перед Селией мужчиной, каким она меня считала. О, но как жестоко я заблуждалась – не менее жестоко, чем вводила в заблуждение Селию, ибо я упустила из виду… процесс наслаждения.
Поймите, с Ромео, любовником Себастьяны, сексуальный акт был внезапным – восхитительным, но слишком неожиданным, чтобы восстановить в памяти его подробности; к тому же мне не нужно было тогда прятать себя. Не маскировалась я и с Арлезианкой. Что касается инкуба и суккуба – отца Луи и Мадлен, то они разбавили мою страсть ужасом. Более того, нельзя любить призрак секса – ледяной холод совокупления исключает страсть, ты просто используешь партнера, или он использует тебя. Таким образом, после вычитания моих немногих партнеров сумма сводится к единице. И эта единица – та, кого я еще не упоминала: Перонетта Годильон. Племянница матери настоятельницы монастырской школы. Девочка, наделенная дьявольскими способностями (воистину так), чуть не навлекшая на меня гибель. Однажды ночью, в грозу, она, ссылаясь на испуг, проскользнула ко мне в постель, и… и я уступила инстинкту, сделала с ней то, что, как я видела, делают на кладбище собаки. Ничего другого о фрикциях я не знала. И, однако, я вошла в нее, с помощью члена до крови прорвала ей девственную плеву. Перонетта стала моей, да.
По невинности – разве повинен в чем‑то инстинкт? – я обесчестила Перонетту. Возможно, даже погубила ее. Вместе с девственностью она утратила шанс составить выгодную партию, выйти замуж за человека с титулом или за владельца земельных угодий; теперь же муж ей светил столь же неполноценный, что и она, – бедняк, неудачник, уродливый ремесленник. И вот Перонетта предала меня, объявила всем и каждому, что я ее соблазнила и надругалась над ней при содействии дьявола. Она раззвонила всем о моей двуполости, уверяла, что только служанка Сатаны могла породить подобное существо, говорила, что… Enfin, она – кого я, вопреки всякому рассудку, так любила – способствовала скорейшему суду надо мной, признанию меня преступницей по обвинению сестры Клер. Признана виновной? Да, и без всяких проволочек. Что до Перонетты, то она бежала из С***, унося с собой только свою совесть, черную как деготь… Я часто задумывалась, где она.
Итак, дабы предотвратить распознание Селией моей истинной природы, как распознала ее Перонетта (достаточно было тронуть мои спеленатые груди или нащупать пальцем девическую щель за мошонкой), я… я связала ей руки. Да, Селия лежала подо мной, а я, высвобождая набухший член в борьбе с непослушными пуговицами штанов, в панике прижала ее руки к плотному, набитому мхом матрацу. Наклонилась, чтобы ее поцеловать, и получила ответный поцелуй. Охваченная бурей нахлынувших чувств, я была близка к помешательству. Хотела высвободить себе руки, но побоялась, что Селия начнет блуждать своими. Подумала – нет, я вообще ни о чем не думала. Только действовала – и с помощью тюлевых занавесок, предохранявших нас от москитов, туго привязала Селию за запястья к столбикам кровати.
И тут Селия подала голос, меня потрясший, – он до сих пор стоит у меня в ушах. Она не то захныкала, не то заскулила, словно животное, угодившее в капкан, но потом – когда я ее целовала, когда обнажала ее тело, забирая себе то, к чему так долго стремилась, восторгаясь ее темными и розовыми переливами, – я услышала, как в ее голосе что‑то изменилось. Это была песня радости, все более и более нараставшей, пока я… покрывала самку. О да, я покрывала самку… Зверь, обезумевший от жажды, я вылакала подставленное корыто до дна. И только потом развязала ей руки.

В последующие ночи мы доводили упражнение в самом распространенном грехе до совершенства. Я наслаждалась и дарила наслаждение, а в голове стучал вопрос: «Чем я лучше Толливера Бедлоу – разве я не такой же рабовладелец?»

29
Крушение

Скажу откровенно и честно: мы были не мы.
Оба мы постоянно пребывали в готовности; в доме на Хоспитал‑стрит не осталось ни одного стола, не отполированного нашими телами – ее, обнаженным, и моим, искусно облаченным. Грубо отесанная столешница в кухне. Стол красного дерева в столовой, доставленный сюда из губернаторской резиденции в Пенсаколе (Западная Флорида); за ним некогда обедал Джексон, каковой факт, признаюсь, доставил мне извращенное удовольствие. Хрупкий столик в восточной гостиной под нами рухнул, после чего мы долго лежали, пресыщенные, на обломках.
За эти первые недели я хорошо изучила тело Селии, так как она позволяла мне невозбранно по нему блуждать. Я была пилигримом, странствие которого пролегало по местам, чувствительным к наслаждению; достигнув очередного, я удалялась за закрытые двери, чтобы освидетельствовать соответствующие – или ответные – зоны собственного организма.
Я не желала спать с Селией в одной постели, и она из‑за этого огорчалась. Во сне невозможно соблюдать предосторожность, а рисковать мне ни в коем случае не хотелось. На протяжении этих мучительно‑стыдных дней в моих ушах постоянно звучала одна фраза. Она повторялась, когда мы были вместе. И врозь – тоже. Когда я наблюдала с верхней галереи, как Селия работала в саду. Когда помогала ей за туалетом или мытьем. Когда мы прохаживались при лунном свете по берегу залива, и я воображала себя подлинным поклонником. Не проходило часа, чтобы мне не слышалась эта навязчивая фраза: если бы она только знала…
Какое бы потребовалось ведовство, чтобы привязать ее ко мне, если бы она знала? Если бы она знала, что я ведьма. Знала бы, что я не только мужчина. Знала бы… меня.
И кем же я была? А вернее, кем стала? Сладострастником, конечно. Но сладость скоро уступила место стыду, поскольку я низвела Селию до положения, в каком она находилась при Бедлоу со времени его отрочества, – до положения игрушки, которую он сломал. Свидетельств тому имелось немало – на ее теле не было такого потаенного местечка, куда бы он не поставил клеймо. Я нашла у нее клейма: под мышками, в изгибах ягодиц и даже в нежнейших складках ее половых атрибутов. Я обнаружила их все до одного, эти шрамы‑загогулины. Что за боль, и как он ею упивался! Я надеялась, в преисподней он терпит не меньшие муки… Но ведь я тоже использовала Селию, разве нет? И если я в отличие от Бедлоу не наносила ей ран (так я говорила сама себе), то и исцелению никак не способствовала.
Когда мне стало ясно, что я сделала, было уже поздно. Мы крепко присосались к источнику наслаждений, не подозревая о том, что он замутнен.

Однажды на исходе зимы я, проснувшись утром, застала Селию хлопочущей в кухне. Само по себе это не было необычно. Она всегда просыпалась первой, и я привыкла к тому, что она любезно подавала мне на завтрак варенье, купленное или запасенное ранее, – айву, груши или абрикосы. Этим утром стол был пуст. К тому же прическа Селии была в беспорядке: пучок распущен, плотная сеточка из кружев куда‑то подевалась. В глазах блестел незнакомый, дикий огонек. Она молча продолжала свое занятие… Мне стало не по себе; она мастерила что‑то из волос. Перед ней стояла корзинка с испанским мхом и – я присмотрелась, но спросить, так это или нет, не решилась – с волосами. Черными – ее. И светлыми – моими (я перестала стричься и носила косичку, перевязанную кожаным шнурком). Как она собрала мои волосы, я не имела понятия. Но еще больше меня встревожило то, что она не пряталась. Из наших волос, скрепленных добавлением мха, Селия плела что‑то вроде кнута – маленького, хилого, но все же кнута. И я поняла, что однажды ночью она вложит свое изделие мне в руку. И еще я поняла, что не смогу, не захочу поступить так, как она попросит.
Этим утром я разглядела признаки, которых раньше не замечала, – ввалившиеся глаза Селии, темные круги вокруг них; в последнее время она плохо питалась. Исхудавшая фигура, потускневшая кожа. Ломкие волосы, выпадавшие, если их погладить. Не приходилось отрицать очевидное: Селия была больна, телом и душой. И все же я не признавала своей в этом вины.
Она не желала видеть ни врача, ни Эразма Фута. Оставалось одно. Я сама должна была вылечить Селию. Разве не прибавилось у меня сил с тех пор, когда я впервые ее зачаровала? Сомнений не было: я смогу взять свои чары обратно. А если она меня разлюбит, так что ж… По правде, она никогда меня не любила. Чего я не могла не признавать и каждый день себе об этом напоминала, потому что поведение Селии по‑прежнему говорило об обратном.
…Но, увы, снять чары и наложить их – задачи совершенно разные, и первая куда труднее второй.
Я написала Розали и попросила Маму Венеру «как следует посмотреть, что она сможет увидеть». Героиня моего сочинения (писала я) попала в ужасный тупик, и рассказ мой застопорился, поскольку мне неизвестно, как отменить опрометчиво наложенные ею любовные чары.
Я послала письмо и Себастьяне, хотя моя мистическая сестра уже несколько лет не давала о себе знать. Несколько лет! И ни одной весточки. Я была страшно расстроена и одновременно зла, но что мне оставалось делать, кроме как писать и ждать – ждать, чтобы она снова меня спасла?
Отклик из Виргинии оказался бесполезен. Розали, la pauvre, думая, что их с Мамой Венерой советы потребны мне для литературного труда, предлагала всевозможные выдержки из самых причудливых книжных коллекций в подвале Ван Эйна. (Цитируя не кого иного, как сестру Теотокки, Розали внушала, что раскаявшейся героине в самый раз засветить черные свечи и прочесть задом наперед Сафо; и я это проделала. Лишний расход времени и воска.) Да, Розали видела в обеих книгах (Себастьяны и моей) художественное сочинение (а Макензи запрещали ей читать романы) и была от этого в восторге. Похоже, серьезность фраз, убедительность истин, которые она встречала в нашей с Пророчицей переписке (по необходимости проходившей через ее руки, как камни сквозь водопад), миновали ее сознание. Хуже того, по словам Розали, Мама Венера «не увидела, что можно сделать».
Тем временем протекли месяцы; Селия худела, не находила себе места, взгляд ее бессмысленно блуждал. А мне… мне только и оставалось, что насыщать ее ночные аппетиты, забыть о себе и выполнять все ее пожелания. Поймите, она сделалась настойчива, очень настойчива. И я была против нее бессильна. И вот что хуже всего – она укладывалась в ногах моей кровати, на голых досках, как в свое время с Бедлоу. Одно и то же повторялось из ночи в ночь, а потом я освобождала Селию (она настаивала, чтобы я ее связывала, и я, никогда не забывая о своем маскараде, безропотно подчинялась), и она, изнуренная, только что не пресмыкалась на полу, причем ее стыд не шел ни в какое сравнение с моим стыдом. Да‑да, Селия желала вновь и вновь повторять унизительные приемы, к которым ее приучил Бедлоу. Вначале я не возражала против этих вывертов (чем дальше, тем они меньше меня возбуждали – хотя, знаю, это слабое оправдание), потом стала отказываться, потому что они все меньше походили на любовь и все больше пятнали сердце и разум, уродовали душу.
Селия начинала меня уговаривать, лила слезы, разражалась тирадами, и я уступала, позволяя втягивать себя во все более низменные затеи; дошло до того, что я стала бояться ночи как времени, когда мне предстояло узнать – нет, пережить – наибольший позор.
В дневные часы я вовсю старалась разрушить чары. Пахала поистине до изнеможения, но результат быд нулевой. Все прочее был пущено побоку, и наконец последовало предупреждение от губернатора. Письмо от голландца куда‑то затерялось; в документах, относящихся к дарению Арредондо, я наделала ошибок, отчего вопрос о собственности на несколько тысяч акров земли на равнине Алачуа еще более запутался. Я дала знать, что впредь буду внимательней, но продолжала пренебрегать делами.
…Что подействовало? Очарованное вино? Или амулеты, которые я носила? А может, приготовленное мной печенье, где содержалось анисовое семя и пот с наших рубашек? Я не знала. Не знала! Все попытки снять чары провалились, однако сыграли свою роль время и моя возросшая мощь; нужно было вести себя осторожней, чтобы еще больше не навредить Селии.
Наконец я заметила, что Селии стало немного лучше. Теперь она принимала пищу, хотя на здоровый аппетит это не было похоже. Щеки ее округлились. Произошло ли это благодаря моим усилиям, я не знала, но это было и не важно. Свободная воля к Селии все еще не вернулась. Но она по‑прежнему заглядывала мне в рот. Все так же искала моего… внимания.
Отчаявшись решить проблему сверхъестественными средствами, я подумала, что Селию можно, во всяком случае, развлечь; при этом требовалось, по‑видимому, выйти из‑под власти губернатора, потому что от указов в последнее время просто не было спасу и наш дом – дом переводчика – напоминал мясорубку, да и мы, его обитательницы, сходствовали с овечками, обреченными на переделку в котлеты.
У меня было отложено немного денег; услышав о продаже дома на дальнем конце площади (продавец настаивал на странной цене – 891 доллар), я выписала вексель, и двухэтажный дом из ракушечника перешел в наши руки. Предстоял переезд. Я надеялась, что уговорю Селию заняться убранством нового обиталища.
Но нет, она не проявила никакого интереса. Просьбы мои она выполняла, дом обустраивала, но во всех ее делах прослеживалось безразличие. Я хлопотала как могла, однако в том, что касается быта, мне не хватало опыта: где взять ту или иную безделицу, сколько может стоить упаковка ливерпульского фарфора… Да и сосредоточиться на покупках я не могла, поскольку мне хватало других забот. Таким образом, мы проводили время поодиночке, в новых помещениях – либо пустых, либо набитых вещами предыдущего хозяина.
У меня к тому времени скопилось изрядное количество различных принадлежностей, и я составила их в ателье‑лабораторию, ключи от которой носила на шее, на шнурке. Днем я занималась там ведовским Ремеслом (успехов не фиксировалось) или в одиночестве избывала свою вину и позор; в том, что Селия, будь она даже свободна от чар, не решится по робости заглядывать в ателье, сомнений не было. (Объявлений о розыске мы не видели, но насчет Эдгара или наследников Бедлоу уверенности не было; первым руководила жестокость, вторыми – любовь к деньгам. И хотя Селия носила темные очки и имела при себе удостоверение личности на имя Лидди, которое подписала я… в портовых городах работорговцы так и кишат, и похищения людей случаются тоже…) По ночам Селия приходила ко мне, и – не стану отрицать – я все так же подчинялась ее желаниям.
Разрыв между потребностью Селии терпеть и моим нежеланием мучить все время рос. Ни один человек не изображал садиста с такой неохотой. Что прежде я делала ради удовольствия, превратилось в наказание. Бывали синяки, бывали укусы, но брать в руки нож я категорически отказывалась. Произносить слова, какие она требовала, тоже было невмоготу. Селия предписывала мне роли – я играла. (Увидь меня Элайза Арнолд, она наверняка бы испустила, по своей привычке, зловонный смешок.) В том, что Селия вечно жаждала несвободы, заключалось мое злосчастье, ибо в ушах у меня по‑прежнему звучали слова: «Если бы она только знала…»
Все это время я умоляла о помощи виргинцев, но безрезультатно. Просила также и Себастьяну… Ничего. Rien de tout.
И вот в один прекрасный день дождалась. Дождалась почтового гонца. Едва заслышав его оловянный рожок, я поняла – у него есть для меня письмо. (После возвращения с матансасской дюны такие предчувствия посещали меня все более часто и регулярно.)
И верно, письмо нашлось. В почтовой конторе. Под литерой «К». Да, письмо было от нее. От Себастьяны! Наконец. Испытав прилив любви, я простила сестре, что она меня бросила. В самый нужный момент от нее пришла весточка: совет, пример, заклинание, которое поможет исправить мою ошибку?
С письмом в дрожащих руках я поспешила в тень у почтовой конторы. Размера оно было немалого. На лицевой стороне ее печать и знакомый рисунок жабы, самодовольно восседавшей под именем – вроде бы моим.
Предчувствие, да. Я знала, была уверена, что с прибытием долгожданного письма все изменится. Пока я ломала печать, разворачивала пергамент, читала несколько стоявших там слов, к моим глазам подступали слезы. Да, это была рука Себастьяны! И к счастью, она не прибегла к шифру. К чему шифровать текст, сам по себе достаточно непонятный? Себастьяна не доверила бумаге ничего, кроме адреса:
«Манхэттен, Леонард‑стрит, 55».
Далее стояла ее подпись:
«S».

30
На Север

Я бежала, как бегут только трусы.
Повозка, запряженная волами; два судна, почтовая карета – и только на изрядном расстоянии от Сент‑Огастина я начала осознавать всю чудовищность мной содеянного. Я бежала, да. Ночью. Оставила записку – и ничего больше.
Я твердила себе, что спешу на север повидаться с моей Soror Mystica – теперь, когда она нарушила свое долгое молчание. (И это было правдой, хотя и не полной правдой.) Я решила, что Себастьяна – она меня спасла, она на столь многое открыла мне глаза, она ответила на самые первые из множества моих вопросов… Я решила, что только Себастьяна, она одна способна вывести меня из тупика. Я отправлюсь в Нью‑Йорк, как греки отправлялись в Дельфы, хотя мой оракул – всего лишь ведьма, мной пренебрегшая. Когда‑то она обещала последовать за мной через океан, найти меня и устроить в мою честь шабаш (это вменялось в обязанность сестре‑обнаружительнице), но потом даже ни разу мне не написала. Я стала опасаться, не постигла ли ее кровавая смерть. Однако нет. Теперь я знала твердо, что она в Нью‑Йорке. Она здесь! И потому медленно продвигалась по побережью, чтобы с ней повидаться… Да, это была единственная причина, заставившая меня покинуть Сент‑Огастин, покинуть Селию. Спастись бегством.
Бегство из Флориды было и в самом деле внезапным, сборы – сумбурными и поспешными. Я вдруг поняла, что не знаю, как поступить с Селией, и хотела только отречься от содеянного.
Слишком долго и безуспешно я пыталась разорвать узы, мной же сплетенные. И дом на Сент‑Джордж‑стрит (там он расположен, да) не принес желаемого облегчения. Несмотря на его основательность и гораздо большую комфортность, ни я, ни Селия в нем не освоились. Продавец, сверх условий контракта, добавил за бесценок целую кучу мебели плюс два портрета (как я предположила, изображения своих предков). Хотя это пренебрежение фамильными реликвиями и показалось мне не совсем обычным, я постепенно свыклась с мыслью, что достойная семейная пара в рамах из необработанного осокоря с непреходящим осуждением взирает сверху на учиненный мною кавардак.
Как‑то однажды (теперь это далекое прошлое) мы с Селией, захватив с собой графин нашей лучшей мадеры, устроились перед этими портретами с целью дать изображенным персонам имена и наделить их выдуманными биографиями. Мы с Селией иногда предавались подобным забавам, желая скоротать время, с первых дней пребывания на территории – развлечение, что и говорить. Мы тянули вино, хохотали и развлекались выдумками до утра. Однако о портретах Селия и словом не обмолвилась. Вряд ли даже их заметила, хотя в гостиной наверху они занимали собой чуть ли не полстены. Нет, к таким потехам Селия совершенно остыла. Все ее внимание было сосредоточено на мне. Думала она только о том, как бы мне угодить и чем еще услужить.
Таким было положение вещей к весне 1830 года, когда пришло письмо от Себастьяны. И тогда‑то я и ударилась в бега.

Наличность и три паспорта (на имя Лидди) я положила на письменный стол, ящики которого заперла на ключ – там оставалось много такого, что не предназначалось мной для чужих глаз. Закрыла и свой рабочий кабинет, набитый предметами, связанными с практикованием Ремесла. Они могли озадачить кого угодно, кроме разве что другой ведьмы.
Я побросала в один мешок и свою книгу, и перемену одежды с запасом на две недели, поскольку, не теряя времени, намерена была прямиком отправиться в Манхэттен. За этот срок на остров я должна была добраться. Возвращение? В записке (ну и помучилась же я над этими несколькими строчками!) я сослалась на неожиданные дела на Севере. Пояснила, что они связаны с фамильными проблемами, хотя раньше о родственниках и не упоминала (за неимением таковых). Отговорилась тем, что не выношу проводов. (Это верно, хотя оправданием и не служит.) Обещала, что вернусь к началу лета, если не раньше.
Руководствуясь печатным расписанием дилижансов, я все же что‑то напутала и в итоге чуть не заплутала. Готового к отплытию парохода в Кауфорде не было, и я отправилась по морю на баркентине; воспользоваться дилижансом смогла только по прибытии в порт Чесапик, а оттуда проследовала наиудобным маршрутом до Ричмонда. Можно было бы туда вернуться, если бы не боязнь того, что меня обнаружат, – мне вовсе не хотелось опять оказаться в лапах у Элайзы Арнолд (о, эти лапы!). Меня обуревало безрассудное желание поскорее увидеться с моей мистической сестрой. Итак, на север! Леонард‑стрит, 55. (Этот адрес в письме S служил мне компасом – главным ориентиром для верного и надежного путешествия.) В порту Мэриленда я провела не более трех часов, прежде чем села в почтбвую карету, направлявшуюся в Филадельфию.

В Город Братской Любви (это странное название не могло меня не поразить, когда я впервые его услышала) мы прибыли к вечеру. От усталости я валилась с ног, поскольку находилась в пути, как и предполагала, уже почти две недели. А потому решила поскорее лечь в постель в первой же попавшейся гостинице. Но не тут‑то было.
В Филадельфии наш кучер выгрузил два мешка с почтой, забрал три новых, переменил лошадей на свежих виргинской породы, зажег два факела из лиственницы и снова наладился в дорогу. Мне, к величайшей досаде, пришлось отправиться с ним единственным пассажиром. Он пообещал, что увидим Нью‑Йорк (Себастьяну!) с восходом солнца. Мне бы остеречься, когда мои попутчики отказались от ночного путешествия, в особенности после того, как одна пышногрудая матрона пожелала мне удачи и добавила: «Бог в помощь!»
Скоро, слишком скоро я поняла, что ничья помощь меня не спасет, – я всецело во власти колес и копыт и судьбу мою решит воля кучера с кнутом.
– Голова у вас как, крепкая? – спросил он, торопливо помогая моим попутчикам сойти с кареты и еще торопливее с ними прощаясь.
– М‑м… вроде бы да.
Не уловив смысла его вопроса, я подумала, что утвердительный ответ никак мне не повредит. Однако в ту ночь смогла убедиться, что эпитет «крепкая» к моей голове подходит меньше всего.
– Порядок! – отозвался кучер. – Повезем контракт для возобновления, и мистер Бристед – он хозяин этой упряжки – обещал не поскупиться, коли я побыстрее его доставлю.
О почте мой возница говорил с таким же почтением, с каким любящий супруг говорит о строгой, но обожаемой жене. Воистину он всей душой был предан одной возвышенной идее. Вернее, идеалу, которому истово служил, – сохранности и скорейшей доставке почты, три мешка которой он обязан был выгрузить в Готэме на рассвете любой ценой.
Короче говоря, эта ночь едва не оказалась для меня последней. Пассажир с крепкой головой (точнее, слабоумной) превратился в мешок с костями, который непрерывно встряхивали, подбрасывали, кидали и швыряли с виртуозным мастерством. В этом я убедилась сполна. И ничуть не преувеличиваю. Лучшие из возчиков (мой, безусловно, принадлежал к этой категории) не роняют кареты набок и уж тем более не переворачивают вверх дном (случись нечто подобное, он наверняка оставил бы своих пассажиров в придорожной канаве и поспешил с почтовым грузом в обнимку, навьючив его на загорбок или стиснув в зубах). Нет, отличники и передовики почтовой службы, беспрестанно переваливая карету из стороны в сторону и не жалея колес, мчат ее вперед во весь опор, вследствие чего взбалтывается и перебултыхивается не содержимое мешков с почтой – боже спаси и сохрани! – но внутренности горемычных страдальцев, имевших несчастье разделять с ними маршрут.
Взгляните на меня. Вот я сижу внутри кареты – вернее, ерзаю на сиденье, пытаясь усидеть на месте; вокруг меня – кромешная тьма, обе лампы я погасила в страхе, что они тоже выплеснут наружу свое содержимое и подожгут длинную скамью, предназначенную для пассажиров. Руками я обхватила голову крепко‑накрепко. О сохранении равновесия забыла и думать. Уж лучше – нет, пожалуй, немного лучше, чем самое худшее, – набивать себе синяки по всему телу, нежели расшибить череп вдребезги о крышу дилижанса, когда карета в очередной раз подпрыгнет на булыжнике или накренится, ухнув вниз на колдобине. Ноги, по счастливой случайности изредка касаясь пола, выделывали судорожные кренделя, за которые любого танцора согнали бы со сцены гнилыми помидорами… Готова поклясться, все мои пять чувств отлетели невесть куда, все мои органы перемешались в вареве, в которое превратилось мое тело.
И однако, вопреки всем стараниям моего возницы, я уцелела и даже добралась до места. Могла бы затеять тяжбу с организатором моей транспортировки – за каковую уплатила, заметьте, солидную сумму, – если бы мои глаза, вновь вернувшиеся в свои орбиты, не сфокусировались на облитых рассветными лучами скалах, встающих из реки Гудзон. После ночного броска, весьма сходного с переплытием Стикса, нетрудно было бы счесть этот пейзаж преддверием подземного царства, а не Готэмом… Но нет, передо мной был Манхэттен. И когда мы покатили по Блумингдейл‑роуд, грохотом копыт и щелканьем кнута пробуждая еще сонный город, мое сердце возликовало. Здесь, где‑то здесь, спит Себастьяна.
Моя страсть, моя тяга к Себастьяне не имела сексуальной подоплеки – нет, но сильнее чувства я никогда не испытывала. Оно возрастало пропорционально чувству стыда, вызванному моим поруганием Селии, однако стыд ослабевал по мере того, как я приближалась к моей сестре, к моей Себастьяне. Проще говоря, мне казалось, что можно обменять стыд на спасение… О, какая же это была глупость с моей стороны.

Не ищу сочувствия, но признаюсь откровенно: из кареты я буквально вывалилась, упала в объятия подхватившего меня кучера. Тот – пытавшийся принести меня в жертву на алтарь Священной Почты – явно развеселился. Он расхохотался (вполне добродушно, надо сказать) и произнес какую‑то фразу, из которой я разобрала одно только слово: «крепкая». Я не отрывалась бы от него и дольше – по крайней мере, пока земля не остановит свое бешеное вращение, если бы не одно обстоятельство. Мои груди, хотя и туго перевязанные, вплотную прижимались к его широкой груди, причем он распустил галстук и расстегнул жилетку (и то и другое огненно‑красного цвета, в гармонии с его адской колесницей). Я оттолкнула его и попыталась удержаться на ногах самостоятельно. Это удалось мне далеко не сразу. Улыбающийся возчик представлялся мне опорой, но тоже шаткой. Когда я начала упрашивать его, чтобы он не качался с боку на бок, он окончательно проникся ко мне жалостью, подозвал одноконный экипаж и, расплатившись с коллегой из своего кармана, втиснул на сиденье меня и мой мешок. Я слышал, как он велел кучеру везти меня «полегоньку» по адресу, который я еле‑еле выговорила.
Итак, мы потащились на Леонард‑стрит. Мне так и не пришлось поблагодарить, обругать сотрудника мистера Бристеда и попрощаться с ним. Впрочем, я вознесла небесам хвалу за то, что полуживая кляча, кое‑как переставлявшая ноги, не пустилась с места вскачь.

31
Киприан‑хаус

Леонард‑стрит, дом 55.

По дюжине ступеней я взошла на крыльцо. После ночных приключений ноги плохо держали, тело ломило, и вся я была как развинченная. Сердце колотилось. А губы улыбались. Как же иначе, разве не ждала меня встреча с Себастьяной, моей Soror Mystica?
Дом, стоявший в ряду других, производил самое солидное впечатление – целиком кирпичный, с белыми подоконниками, по каждому из четырех этажей четыре окна со ставнями. Дверь была выкрашена под цвет ставень, в черное, и блестела, словно свежепросмоленная. Оконце над ней походило на паутину, так как рама тоже была черная. Портал обрамляли трехчетвертные колонны и боковые окна, куда я не решалась заглянуть.
Я тронула колокольчик у двери, а вернее, медное устройство, как на корабле, но ни звона, ни звяканья не послышалось. У косяка была прикреплена четырьмя винтами медная пластинка, дюймов пять в высоту и два в ширину, для такого дома мелковатая; надпись на ней гласила: «КИПРИАН‑ХАУС». Буквы, как мне бросилось в глаза, были вроде бы старинные. Романские.
Тут я проворно уронила руку, потянувшуюся снова к колокольчику, потому что внутри раздались отчетливые шаги… Себастьяна? Суждено ли мне найти здесь мою…
Нет. Дверь распахнула девушка, темная как ночь, но наряженная в цвета рассвета: ее платье сочетало в себе бежевое, белое и бледно‑бледно‑желтое. Лет ей было немного, наверное, меньше, чем мне. Хотя она была не такая красавица, мысли мои тут же устремились к Селии, и я едва выдавила из себя: «Здравствуйте. Да… Себастьяна? Себастьяна сейчас здесь?»
Девушка ничего не ответила, но от ее улыбки мне сделалось спокойнее. Посторонившись, она пригласила меня в первый вестибюль, где было тесно, однако примыкавший к нему второй значительно превосходил его размерами.
Стрелой кинувшись мимо меня, девушка выскочила на крыльцо за сумкой, которую я забыла. Я потянулась, чтобы взять у нее груз, и наши тела сплелись в клубок из ног и рук. Мы даже стукнулись лбами, что вызвало хохот.
Девушка мне понравилась, хотя это было не важно; дальше она сказала:
– Я никакой Себастьяны не знаю, но, может, Герцогиня знает. А вы, сэр…
Видя простертую для пожатия руку, я проговорила:
– Генри. Генри Колльер. – И стиснула ее ладонь так, как делают мужчины, то есть с дурацкой силой.
Девушка было поморщилась, но тут же улыбнулась. Я это заметила, не выпуская ее руки, которая походила на птичье крыло – изящная, крепкая и легкая, однако длинная, с расчетом на большие нагрузки; ладонь мозолистая, ногти коротко обрезаны.
Девушку звали Сара. Представившись, я не знала, что еще сказать, и принялась молча рассматривать внутренность дома.
Простираясь не только направо, но и налево, она вступала в противоречие с архитектурой фасада. Но вскорости я поняла: это были два дома, соединенные в один. Этим объяснялись большие размеры вестибюля – с двух сторон там поднимались две лестницы, которые смыкали объятия на площадке, словно созданной для Джульетты Капулетти; темное дерево, изящная отделка; балюстрада, без сомнения, ручной работы, ступени и фигурные навершия – тоже. Обе были покрыты болотно‑зеленым ковром, шитым золотыми арабесками; его прочно удерживали на ступенях золотые прутья. В самом центре помещения висел газовый светильник из меди и дутого стекла, под ним лежал ковер лесных тонов – зеленого, золотого, коричневого, – в углах украшенный кисточками. На застланном пространстве уместилась бы уйма мебели – хозяева, однако, ограничились единственным круглым столиком‑маркетри из красного дерева, выдававшим руку искусного ремесленника. На нем стояла стеклянная ваза клюквенного оттенка, с целой охапкой тропических цветов. От этого мои мысли обратились к Флориде, но собеседница отвлекла меня от грустных воспоминаний. Она снова упомянула Герцогиню, о которой я не имела ни малейшего понятия.
– …Если не Герцогиню, – говорила она, – то, может, вы хотели бы навестить одну из девушек, какая вас интересует? Сейчас они, конечно, еще спят, но если вы собираетесь сегодня вернуться, можно было бы оставить мне вашу карточку, Герцогиня посмотрит и пошлет с привратником ответ.
– Нет, нет, – смущенно пробормотала я. И, опасаясь, что меня выпроводят, добавила: – Герцогиня, да. Она мне и нужна.
Герцогиня, и вправду? Себастьяна гостит у некой герцогини в изгнании и ее дочерей? Думая об этом, я не решилась улыбнуться.
– Ну хорошо, – кивнула Сара, однако ее  улыбка говорила о неуверенности.
И все же она не указала мне на дверь. Поместив мою сумку в чулан под лестницей, она повела меня в правую гостиную. За распахнутой дверью передо мной предстала комната… достойная не иначе как монарха.
– Располагайтесь, мистер Колльер. Герцогиня вернется, по своему обыкновению, когда часы пробьют девять, тогда вы сможете спросить о своей… о ком бишь?
– О Себастьяне. Себастьяне д'Азур.
От напряжения Сара сморщила нос, но, так ничего и не припомнив, пожала плечами.
– Не знаю никого с таким именем. Но, как я сказала, Герцогиня в скором времени появится. Последите за часами, я не я буду, если они с Эли еще до девятого удара не взойдут на крыльцо. – Речь шла о громоздких стоячих часах, в стеклянном брюхе которых виднелись швейцарские внутренности. – Вы, видно, с дороги. Чаю желаете?
– С удовольствием.
Сара кивнула и удалилась.
Гостиная, представлявшая собой правильный квадрат, имела полностью фиолетовую отделку. Диваны, софы, кресла, оттоманки – все было обито фиолетовым бархатом с черным кантом, тесьмой и кисточками. Пол покрывал коврик, тоже фиолетовый, но в сиреневых цветах (это, однако, была не сирень, а как раз фиалки), очень искусно вытканных. Прочие элементы отделки, каковых имелось в изобилии, сверкали либо серебром, либо зеркальными поверхностями.
Серебряным был и принесенный Сарой чайный прибор. Отполированный до блеска, он включал в себя такое множество предметов, что напоминал какие‑то кухонные шахматы. Сара предложила мне угощаться и попросила извинить ее, поскольку ей нужно было заняться работой.
– Конечно‑конечно, – заверила я. – Это понятно. – И поблагодарила ее за внимание к постороннему человеку.
– Гости Киприан‑хауса быстро делаются своими, – проговорила Сара и вновь удалилась.
Пока настаивался чай, я взялась за кексы в глазури. Прислушиваясь к тиканью высоких часов, я ждала девяти ударов.
В фиолетовой гостиной было полно и других часов, поменьше, – вот крохотные часики, висящие на тесемках, вот серебряный механизм под стеклянным колпаком на камине. Продолжая осмотр, я застряла на зеркале, где отражалась картина: гигантском, несомненно, очень тяжелом и, уж конечно, жутко дорогом. Гладкое, без единого пятнышка, оно висело на передней стене слегка наклонно, чтобы лучше отражать все, что делалось в гостиной. Сама картина находилась, должно быть, сзади, над тем местом, где я сидела. Обернувшись, чтобы посмотреть, какова она в действительности, я едва не подавилась остатком кекса. Меня поразила ее, скажем, чересчур откровенная красота.
С моего места – в глубине царского дивана – свободно читалась серебряная бирка (она соответствовала масштабам картины, семь на пять или шесть футов). Это была Ариадна – «Ариадна, покинутая на острове Наксос». Художник, Вандерлин, был, видимо, голландец. Дата относилась к недавним годам.
Я подняла взгляд на женщину, почти в натуральный рост и на удивление неприкрытую. Ветерок Благопристойности накинул на ее межножье реденький покров, сквозь который, однако, просвечивали волосы того же цвета, что и черные кудри, падавшие вдоль груди. Раскинувшись навзничь, она закинула руки за голову; божественное лицо в их рамке, скованное глубоким, без сновидений, сном, выражало нежную истому. Но если Ариадну не посещали грезы, то они уж точно являлись зрителю. То есть мне. У меня отвисла челюсть, и пришлось смочить губы чаем, так как они пересохли от восхищения… разумеется, искусством. Искусством, показавшим плавный изгиб женской ноги, белое, как сметана, лоно, груди, столь же лакомые, как кексы у меня на тарелке (и словно бы украшенные такими же сахарными розочками). В самом деле моя Ариадна (да, уже моя) немало меня… всколыхнула; груз у меня в штанах заерзал; появись в гостиной даже Царица Всех Земель, я не встала бы – не смогла бы встать – с места.
Осмотр прочего художественного убранства гостиной остудил мой пыл. Оно ограничивалось лишь одной темой и изображало в нескольких видах Юдифь с головой Олоферна. Присутствовал и Иоанн Креститель, с его отсеченной головой на подносе танцевала нагая Саломея… Не желал ли декоратор с помощью этой кровавой сцены смягчить эффект от Ариадны? Пока я об этом размышляла, пробил первый удар из девяти и тут же под дверью послышались голоса.

32
Герцогиня

Я бросилась к окнам и неуклюже раздернула тяжелые занавески из фиолетового дамаста, висевшие на кованом железном карнизе… Там стояла она.
Не Себастьяна, но другая. В шелках бордовых и коричнево‑оранжевых оттенков, какими играет на просвет бренди. Очень красивый на ней был туалет и чересчур парадный для такого раннего часа. Оживленно жестикулируя, она разговаривала через Леонард‑стрит с соседом, каретным мастером фон Хесселем, чьи изделия стояли между домиками, такими же тихими и нарядными на вид, как Киприан‑хаус.
Женщину – Герцогиню – сопровождал спутник, молодой, но далеко не мальчик; роста он был высокого, сложения плотного, однако бледный дневной свет, играя на безбородых щеках, выдавал его юный возраст. Пока я наблюдала, юноша (это, конечно, был Эли), перепрыгивая через ступени, взлетел на крыльцо. У двери он оглянулся на Герцогиню, которая еще не закончила разговор. Юноша тоже был хорошо одет: сапоги на каблуках, шоколадно‑коричневые штаны, сливовый сюртук. Он сорвал с головы шляпу с обвисшими полями – из того же сукна, что и сюртук. На лоб упали локоны; под их черной завесой сверкали глаза… О, глаза Элифалета!
Да, я видела его глаза, потому что стояли мы почти рядом. Если бы не стекло, мы могли бы коснуться друг друга. Он меня еще не замечал (я отступила и спряталась среди складок занавески), и я успела его рассмотреть… Глаза серо‑зеленые – такой дым шел бы от нефрита, если бы нефрит горел.
Внезапно он обернулся. Всмотрелся. Я тоже. То есть я попыталась, но мой взгляд притягивала к себе Герцогиня, которая как раз поднималась по лестнице. Я уронила занавеску и принялась тревожно ждать.
Двое, всего лишь. Герцогиня и… герцог?
Вход ее в гостиную сопровождался тем шепотом и шелестом, который издает при движении шелк.
Если Герцогине и перевалило за сорок, то годы обошлись с ней очень милосердно. Моей первой мыслью было: она моложе Себастьяны.  А второй: и так же хороша.  Ее голову венчала масса черных как смоль, высоко подобранных волос, красивое лицо в обрамлении локонов портила только необычайная бледность. С ее фероньерки (подобие диадемы, по большей части скрытой под волосами) свисал единственный камень, рубин; в соседстве с ним ярче играли красные тона ее платья. Рубин казался чем‑то вроде третьего глаза, он висел в середине лба между ее собственными, которые, конечно… Стоп. К ее глазам я еще вернусь.
Я глядела на ее губы (тоже рубиновые) и ждала, пока она заговорит. Она молчала. Только улыбалась. И двинулась ко мне с простертыми руками. На десяти пальцах было нанизано полтора, а то и два десятка колец. Такого изобилия украшений я не видела прежде ни на одной женщине.
За спиной Герцогини ее спутник расстегивал сюртук. Он бросал на меня косые взгляды. Сара вышла и остановилась в вестибюле рядом с ним. Она не выказывала ему никакого почтения. Как и он, Сара смотрела на меня. Герцогиня смотрела тоже; она без слов подозвала к себе девушку и юношу. Они приблизились, и все трое выстроились передо мной полукругом.
По‑прежнему никто не произносил ни слова. Я все так же держала унизанную кольцами руку Герцогини. И все мы вглядывались друг в друга. Когда терпеть стало больше не под силу, я просто задала вопрос:
– Себастьяна?
По‑прежнему улыбаясь, Герцогиня вскинула подбородок, но скоро, слишком скоро улыбка сползла с ее лица и она заговорила с Сарой о булавке, застрявшей в черных оборках у нее на груди.
– Кто‑кто, любезнейший? – переспросила меня Герцогиня, однако внимание ее было отвлечено.
– Себастьяна, – повторила я. – Себастьяна д'Азур.
– Нет‑нет, – с жаром проговорила она, и я, опасаясь, что слова были обращены ко мне, тяжко вздохнула. Но нет, в выражениях еще более энергичных Герцогиня призвала на помощь своих прислужников, и оба принялись искать булавку, грозившую, как она уверяла, изранить ее до смерти.
– Бога ради, простите, любезнейший. – По‑английски Герцогиня говорила с модуляциями, свойственными жителям континента. – Боюсь, мы все… немного… отвлеклись на… мое декольте. – В самом деле, названную область сейчас обшаривали невозбранно три пары рук.
В конце концов Герцогиня раздраженно обратила ко мне спину; крутанув шелками, она повернулась и вышла в вестибюль, остальные поспешили следом. Охота за строптивой деталью Герцогининого туалета продолжалась. Не умолкали возбужденные голоса, и вот старания увенчались успехом. Относительным.
Стоя ко мне спиной (с бледных, подобно лицу, плеч была совлечена накидка со злополучной булавкой), Герцогиня отпустила Сару и Эли; данных им при этом распоряжений я не расслышала.
– Пардон, мадам, – нетерпеливо произнесла я, – здесь ли Себастьяна? Может, она назвалась другим именем? Почивает наверху? Сара говорила, что…
Внезапно мне расхотелось цитировать Сару. Герцогиня повернулась ко мне лицом, и я вся обратилась в зрение, так как…
После удаления докучной ткани остались обнаженными не только плечи Герцогини, но и ее груди. Она приближалась, а эти груди – красивые и твердые – выкатывались из жестких получашечек ее алого корсажа. Она коснулась их пальцами в кольцах и покрутила – да, покрутила – выступающие соски, и они зарделись, как у нарисованной Ариадны, но продолжали темнеть, пока не приблизились оттенком к пурпурной отделке гостиной. Нужно ли говорить, что я отшатнулась – взволнованная, всполошенная? Возбужденная. Ее наготой – да, но также ее глазами. Ибо на лице Герцогини играли две улыбки – одна на ее глянцевых губах, а другая в глазах, где обнаружились зрачки crapaud.
Наконец я с трудом выдавила из себя:
– Себастьяна.
Больше я не произнесла ни слова.
Потрясенная, я стояла недвижно, однако Герцогиня вновь обхватила мои ладони. Она держала их, как удерживала мой взгляд. Тоном, каким обращаются к ребенку, домашнему животному или идиоту (я, несомненно, была похожа на то, и другое, и третье), она произнесла:
– Себастьяна? Вы говорите, наверное, о сестре, которая прислала сундук. Он уже несколько недель стоит наверху – en haut по‑вашему, по‑французски; однако я уже забыла о вас и думать. Ужасная невоспитанность с моей стороны, ужасная. – Укоряя себя, она поцокала языком. – И теперь я перед вами и, хочешь не хочешь, демонстрирую вам глаз, словно вы к этому привыкли. Но, любезнейшая, мне ясно, что это не так.
Да, знак принадлежности к сестрам отразился в ее льдисто‑голубых глазах вполне убедительно. L'oeil de crapaud. Проникая в голубую радужную оболочку, зрачки принимали форму округлых, распластанных жабьих лапок. Подобное я наблюдала только у…
– Себ… – пробормотала я. И попыталась еще раз: – Себасть…
– О. – Герцогиня выпустила мои руки и поднесла свои ладони ко рту, округлившемуся в выразительном, сочувственном «О». – Вы… Вы думали… Ох, мне очень‑очень жаль. Я просто desolée. Вы думали, ваша сестра здесь. Нет, нет, нет. Боюсь, ваша Себастьяна д'Азур знакома мне только понаслышке. Но, как я сказала, сундук, что послан вам из Парижа, стоит здесь уже месяц с лишним. И, если не ошибаюсь, имеется адресованное вам письмо. Вы ведь?..
Я выдохнула начальную букву моего французского имени Анри – Аш.
– Да, – кивнула Герцогиня. – Ну ладно… Письмо. Сара, конечно, его видела. Да, моя Сара; то есть будем надеяться, что Элифалет, этот ревнивый молокосос, не нашел его первым. – Прежде чем шепнуть следующие слова, она склонилась ко мне ближе: – Конечно, я укротила его и выдрессировала – не один уже год назад.
Это все слова Герцогини, которые я запомнила при нашей первой встрече; наблюдая, как она направляется в угол гостиной, чтобы потянуть за черный шнурок с кисточкой и вызвать свою Сару, своего Эли либо кого‑то еще, я обмякла и рухнула на диван. Там я растянулась подобием висевшей сверху лесной нимфы Ариадны. Обе мы были покинуты.

33
Письмо

К несчастью, я подвержена обморокам; хуже того, не всякий обморок удается объяснить близостью мертвецов. Если бы. Конечно, я изо всех сил стараюсь справиться с собой, особенно когда ношу мужское платье, поскольку – глупо, но верно – это немало усугубляет мои неприятности. Часто мои старания ни к чему не приводят. То же произошло и в тот день, когда я впервые побывала на Манхэттене.
Очнулась я не в той комнате, где потеряла сознание. Помещение располагалось под самой крышей. Отделано оно было с большим изяществом. Через единственное остроконечное окно сочился слабый свет, солнце давно уже миновало высшую точку. По этим признакам мне стало понятно, что я (страшно подумать), наверное, упала и проспала все дневные часы.
Лежала я на удобной койке, застеленной белым бельем. Одежда, в которой я прибыла в Киприан‑хаус, к счастью, вся осталась на мне. Башмаки… те, кто меня укладывал, кто бы они ни были, ограничились тем, что сняли с меня башмаки. Отвели меня в постель или отнесли? Я ничего не помнила. Но сейчас я была одна и вокруг стояла тишина.
Наклонные стены, равно и потолок, были оклеены papier peint с узором из вьющихся роз. На столике у изголовья стояла, но не горела масляная лампа. На низком комоде обнаружились таз и кувшин для умывания; позже я нашла под кроватью сходное с ними судно – из белого фарфора с цветочным рисунком красных и светло‑зеленых тонов, как на обоях. За изголовьем кровати висела прозрачная драпировка, которая служила моей нише (сказать «комната» не поворачивался язык) четвертой стеной, отделяя ее от более обширного помещения – собственно чердака. Проходящий свет превратил первоначально красную драпировку в розовую; создать из ниши с ее помощью уютный уголок не удалось. Что касается общего пространства чердака, то оно, по‑видимому, служило лабораторией и я бы его осмотрела внимательней, если бы не лежавший рядом квадратик пергаментной бумаги, все еще запечатанный, с хитрым адресом: «Аш».
«Дорогая Аш, душа моя…» – начиналось расшифрованное письмо.
«Ты, конечно, огорчилась из‑за меня, – писала Себастьяна. – Знаю».
Тут я встала, подошла к широкому подоконнику, где через окно виднелись двор и сад далеко внизу, и продолжила читать при более ярком внешнем свете.

«Не стану рассыпаться в пространных извинениях, как бы мне этого ни хотелось, дорогая. Позволь вместо этого сказать, что я понимаю твое огорчение, так как это чувство мне хорошо знакомо. Я тоже в прежние времена искала сестер, каких‑нибудь сестер, которые, как я думала, помогут мне наладить мою жизнь. В моей книге это ясно показано. Я тоже совершала ошибки и погружалась в пучину отчаяния. Не явится ли одна из ведьм, чтобы указать мне путь наружу, путь вверх? Если так, то кто? Когда? А если нет, то почему? Где же, где эта сестра‑спасительница? Когда я спасла тебя в Бретани от стаи гонителей, ты приняла меня за такую сестру. Но запомни, душа моя, ты заблуждаешься. Я пишу тебе, чтобы сказать: сестра‑спасительница скрывается в тебе самой и нигде больше.
Плачь, рыдай, ибо ты ошибалась, причиняла страдания и оставляла за собой муки. Не думай, mon enfant, что я холодна. Будь я здесь, я дала бы тебе опереться на мое плечо и омочить его слезами. Это я бы тебе позволила… Во мне самой, пока я составляю это письмо, поднимается соленый прилив слез. Я по‑прежнему люблю тебя, Аш, и я бы непременно тебя утешила, показала бы тебе путь, если б сама его знала.
Известно ли тебе, где я пишу эти строки? Конечно неизвестно, но читай дальше и постарайся вообразить. Я сижу на берегу, под моим Враньим Долом. Сейчас прилив, и вода плещется у моих ног, а также у ножек секретера. По моему распоряжению слуги отнесли его на берег. Я хотела писать, глядя на океан, ибо на дальнем его берегу мне видишься ты. Нет, дорогая, не буквально; хотя, как ты знаешь, я наблюдала за твоим переездом. Некоторое время я следила за тобой и выпустила из виду, только когда ты добралась до порта Виргинии. Я призвала обратно мою Малуэнду (она была птицей, потом корабельной крысой, а теперь она опять кошка и сидит у меня на коленях) и перестала видеться со всеми, кроме самой себя.
Потому что – позволь мне быть откровенной – ты, моя Аш, довела меня до бешенства.
Мои драгоценности, дорогая? В океане? Что за бред! Разве для того я их тебе завещала, чтобы видеть, как они, вместе с останками Мадлен, канут в бездну? Mais non! Как часто душила меня злость после снов, подобных тем, что являлись Кларенсу, брату шекспировского злодея Ричарда:

Я видел сотни кораблей погибших!
И потонувших тысячи людей,
Которых жадно пожирали рыбы;
И будто по всему морскому дну
Разбросаны и золотые слитки,
И груды жемчуга, и якоря,
Засели камни в черепах, глазницах, –
Сверкают, издеваясь над глазами,
Что некогда здесь жили, обольщают
Морское тинистое дно, смеются
Над развалившимися костяками.

О, Аш! Что за безумие! Глупость несусветная! Знаю, ты стремилась жить собственным разумением. (Помнится, правда, средств у тебя своих нет, только мои.) Намерением твоим я восхищаюсь, но, дорогая, будем надеяться, что ты успела усвоить разницу между метафорой и сумасшествием и посланные мною деньги (в сундуке их найдется изрядное количество) не выбросишь на ветер и не пришпилишь к дереву – птицам поклевать. Пожалуйста, романтические выходки (вроде тех, на корабле) предоставь нашему Барду или его театральным собратьям. Дорогая, деньги нужно вкладывать!  Не рассчитывай на то, что они всегда будут валиться с небес. Этому и многому другому, надеюсь, ты научишься подле Герцогини.
…Признаюсь тебе, Аш, за минуту до того мне пришлось отложить перо в сторону, потому что во мне до сих пор кипит гнев – и проглядывает глаз  – и я вновь готова от тебя отвернуться. Что и произошло прежде. Но я способна себя успокоить, а вот Асмодей не может: услышав твое имя, он все еще бушует, ему ведь и прежде не давали покоя твои множественные… дарования… Да, я могу успокоиться и желать тебе только добра… В эту самую минуту, когда я сижу на берегу, меня просят передать, что Ромео тебя целует и обнимает. Это он со своим Ганимедом приволок мне на пляж письменный стол, а теперь они оба плещутся почти по пояс в воде.
Да, Аш, твой Ромео больше не твой… А вернее сказать, оба юноши теперь мои. И веселья от двоих в два раза больше, чем от одного. Самая простая арифметика, известная каждой ведьме со времен Лилит, non?
Звать его Дериш; Асмодей нашел его в Арденнах, где мать мальчика (я ее не знала) умерла от крови. Он вернулся с мальчишкой во Враний Дол и преподнес его мне, разве что ленточкой не перевязал. Я потом передала его Ромео, так как на второго любимца мне не хватило бы энергии, тем более что он не знает… моих предпочтений. Скучное занятие – готовить себе наложников.
Сестра, силы мои уже не те. Перо отправилось на отдых, как задолго до того кисть, книга заброшена вместе с холстами. Bref, приток моих жизненных сил, боюсь, иссякает. Силы истощаются. Плечи облеклись в одеяние старости. Жизнь моя обрушилась внезапно, подобно лезвию, что регулярно низвергалось в Париже, моем Париже былых времен, отсекая от меня город моей мечты, моего успеха. Ты знаешь ведь, оно, это лезвие, виновно в моем изгнании сюда, к скоплению камней на высоком берегу… Кровь, hélas, уже не за горами.
Раз так, на что мне сдался этот сексуальный гигант, этот юный бельгиец с волчьим аппетитом? Нет уж. Я позволила Ромео делать с Деришем все, что вздумается, сама же пользуюсь – когда вздумается мне. Телами их, а не любовью, которая исключительно… Любовь? Она мне больше не нужна.
Но ты, моя Аш, ты любишь? Найдя любовь, осталась ли ты ей верна? Это ведь негритянка, с которой ты плыла на корабле, non? В твоих письмах не было подробностей. Ты покорилась любви, так ведь? Стремилась чарами привязать к себе предмет твоей страсти? Oui, а как же. Не падай духом, дорогая, это ошибка, какую чаще всех прочих совершают сестры Сообщества еще с незапамятных времен.
Загадка вроде бы не новая, но приходится признать: как переделать сделанное (в чем бы оно ни заключалось), я не ведаю. Если какой‑нибудь ведьме известен способ, то эта ведьма – Герцогиня. Ее попечению я тебя и доверила.
…Я должна тебе шабаш. Об этом я помню. Долг каждой мистической сестры устроить шабаш в пользу той, кого она открывает или спасает. Много лет назад Теотокки устроила шабаш для меня. Если я не смогу… обещаю постараться, но вдруг… Если не получится, если я не смогу прибыть, остается надеяться на то, что общение с Герцогиней даст результат и миссию мою не сочтут проваленной.
Alors oui, Герцогиня. Я знаю ее по рассказам одной ведьмы, живущей на острове Скай. Обе они в прежние годы прислуживали на шабаше, что был устроен под тенью Эдинбургского замка. Герцогиня была тогда всего лишь Линор, девушкой красивой, но низкородной; она искала себя прославить, но вместо того ославила – по панелям да сомнительным кварталам. Но нрава она, как мне говорили, доброго и, уж конечно, в силу профессии… уживчивого».
От того, что я прочла ниже, в животе у меня задергало (в последний раз я чувствовала подобное в почтовой карете).
«Я написала Герцогине о твоих особенностях. Разумеется, торгуя не первый год своим телом, она чего только не навидалась. И все же, заклинаю тебя, Аш, отложи в сторону свое я  (исхожу из предположения, что ты та же ведьма, какой была раньше, – милая, но робкая и излишне стыдливая) и будь с Герцогиней тем, чем ты являешься». 

Заключительным adieu Себастьяна как бы вверяла меня попечению Божию, в то время как на самом деле отдавала в руки наигрубейшей Афродиты. Едва знакомой ведьмы‑блудницы. Далее она имела дерзость снабдить мое предписание (каковым я сочла письмо) своим знаком, «S», а вдобавок усадила в нижний изгиб этой буквы всегдашнюю жабу. Да, жаба восседала там, на вид живая, готовая спрыгнуть со страницы, которую я отбросила бы в сторону или смяла, если б не постскриптум со следующими подробностями.
Себастьяна наняла в Париже агента, которому поручила доставить на Леонард‑стрит вышеупомянутый сундук, куда было положено два письма – одно для меня, другое для Герцогини (судя по всему, та уже нашла свое), а также немногие пожитки, оставленные мною во Враньем Доле. Кроме того, в сундуке имелось несколько книг, по мнению Себастьяны, для меня интересных. (Они и в самом деле оказались интересными, и моя обида на Себастьяну отчасти прошла.) А в дополнение – то самое «изрядное количество», щедрая наличность, которую Себастьяна как‑то обратила в американскую монету и долговые обязательства. (Бумаги были завернуты в перевязанный лентой кусок пергамента, на котором рукой Себастьяны было написано: «Не отправляй их в бездну, дорогая Аш».) Прилагалась и куча других вещей, эпитет «роскошные» послужит им лучшим определением. И в довершение всего, на дне сундука обнаружился холст, портрет одного из деятелей (не самого крупного), поставивших свою подпись под Парижским договором; Герцогине предлагалось, на выбор, продать его или повесить у себя – деньги или радость от созерцания должны были вознаградить ее за хлопоты, связанные с моим, как выразилась Себастьяна, «послушничеством».
У меня не было сил сердиться, однако я не на шутку расплакалась, присев на подоконник, и даже не услышала шагов Герцогини.
Она стояла рядом. В сгустившемся сумраке чердака. Разделявшая нас завеса приобрела, потемнев, кровавый оттенок. Тени за спиной Герцогини, казалось, ожили, и скоро я убедилась в том, что они в самом деле живые. Это были выстроившиеся треугольником женщины Киприан‑хауса. Я насчитала их семь. Те две, что находились ближе к Герцогине, тянули пальцы к ее грудям, к живому их средоточию. Остальные откинули прозрачную драпировку. Плохое освещение не помешало мне заметить, что глаза Герцогини снова сделались crapaud. Ее штат преобразился точно так же.
– …Отужинать? – спросила Герцогиня.
Я кивнула. Что послужило толчком – моя улыбка или пропущенные мною слова? Так или иначе, сестры кинулись ко мне. Словно бы прорвало ведовскую плотину. Они осыпали меня поцелуями и ласками, каким я затрудняюсь подыскать название. Пока сестры суетились, дергая меня за заношенное в путешествии платье, предлагая взамен самую красивую одежду, поминая ванну, бальзамы, свежие мягчительные отвары, – пока они наперебой меня привечали, Герцогиня, как я заметила, зажигала свечи, чтобы разогнать в своем ателье темноту. На мой взгляд она ответила широкой, красивой улыбкой, потом махнула рукой и стала спускаться по лестнице. Я осталась на попечении ее подчиненных, женщин – нет, ведьм – Киприан‑хауса.

34
Обитатели Киприан‑хауса

Я обрадовалась. Женская одежда, наконец‑то! Давно я не нашивала приличной одежды, но в тисках корсета и всего прочего тут же ощутила сладостный комфорт.
Проявив изобретательность, две девушки соорудили мне прическу. Для этого им (сестричкам Фанни и Джен) пришлось позаимствовать у жившей в доме блондинки пучок накладных волос. Локоны показались мне смешными, и я запротестовала, но сестры не прислушались, и вскоре зеркало в деревянной раме засвидетельствовало мне их правоту. Прическа выглядела и впрямь «завлекательно».
Прочие обитательницы одна за другой спустились вниз, чтобы вернуться с различными принадлежностями. В краткий срок моя petite chambre заблистала серебром, золотом и драгоценными камнями, оделась драпировкой из шарфов и шалей. Можно было подумать, меня готовят к какому‑то большому выходу; и в самом деле, обычная ночь в Киприан‑хаусе требовала подобной подготовки.
К счастью, еще одна насельница, Эжени, светлокожая креолка из Нового Орлеана, не уступала мне ростом, от нее я получила лимонно‑зеленое платье из швейцарского муслина с белой атласной отделкой и подходящие по цвету туфли. Туфли слегка жали, но эта боль отвлекала от другой, более сильной. Поскольку Эжени была местами полнее меня, компания воткнула в мое платье не одну дюжину булавок, так что я напомнила себе ощетинившуюся иглами куколку вуду.
Ранее с меня совлекли заношенную дорожную одежду и выдали взамен банную рубашку из чистого батиста, которая, намокнув, липла к телу, как вторая кожа. Одна из сестер отвела меня в дальний темный угол чердака, и я умылась в спешке, хотя теплая вода, морские губки и фиалковое мыло располагали к тому, чтобы понежиться. Мне не хотелось быть разоблаченной или, как выразилась Себастьяна, выдать присутствующим мои «особенности». Что я ведьма, не было секретом, однако им ни к чему было знать о моих…
Но, вернувшись к группе костюмеров, я услышала от одной маленькой ведьмы (судя по произношению, родилась она не здесь) вопрос:
– И что ты любишь больше? Мохнатку или Длинного Тома?
Другие сестры зашикали на Осу (так ее прозвали из‑за осиной талии), но все же насторожились в ожидании ответа.
– Наверное, это как две стороны одной монеты, – не найдя ничего лучшего, отозвалась я.
– Ага, – по‑ирландски бойко подхватила Лил Оса, – что до монет, то ты попала куда надо: Герцогиня живо тебя научит, как из одной монеты сделать две. У нее мозги что надо.
Все с дружным смехом согласились, и, таким образом, разговор перешел с моей анатомии на деловую смекалку Герцогини. С меня спали оба моих секрета – тяжкий балласт, под бременем которого изнывала моя душа, как некогда обитательницы Салема страдали от гнета пуритан. Спали оба секрета, и я… да, у меня снова потекли слезы. Сцена получилась душераздирающая; встретив со стороны сестер полное сочувствие, я могла бы ее продлить, но помешал корсет – рыдания, судорожные вздохи причиняли боль.
Вскоре на чердаке не осталось ни одной сухой пары глаз. Сестры вынимали и протягивали друг другу кружевные платки; когда же, дабы вернуть их по принадлежности, пришлось изучить монограммы, последовал взрыв веселья. И у некоторых – ведьмин взгляд. Среди последних были сестры Фанни и Джен, а также рыжеволосая красотка, черные зрачки которой почти ничего не оставили от яблочно‑зеленой радужной оболочки. Я говорю о Лидии Смэш, или Лидии Ларусс, имевшей нрав под стать талантам. Я узнала, что она в долгу перед Герцогиней за фарфоровый чайный сервиз, который у нее полетел (не на пол, а буквально полетел), когда «любовные ухаживания» некоего расфуфыренного болвана показались ей обидными.
Остальных двух девушек (помимо Фанни и Джен, Эжени, Лил Осы и Лидии) звали Синдерелла (это была блондинка, откликавшаяся на имя Синди) и Адалин. Последняя, совсем молоденькая, приехала за месяц с небольшим до меня из Огасты, штат Мэн. Адалин напоминала едва оперившегося птенца, однако красоты ей было не занимать – пикантная брюнетка с лилейно‑белой кожей. Первая, Синди, отчаянно кокетливая, обладала острым язычком, но я все равно к ней привязалась, даром что она, делая вид, будто поправляет мои юбки, так и норовила коснуться «Длинного Тома».
Чувствительная сцена затянулась, но наконец нас отвлек поднявшийся на чердак Элифалет – Герцогинин Эли. Он возвестил, что пора ужинать. И девушки потянулись от меня (с поцелуями) и мимо Эли (с поцелуями) вниз, в столовую.
На чердаке не осталось никого, кроме нас с Эли. Он стоял перед раздвинутой завесой. На нем была белая батистовая блуза с оборками, в чисто пиратском вкусе – рукава с буфами, шнуровка на груди. Если прежде он держался настороженно (грубо, сказала бы я, если б не проявленная им позднее любезность), то сейчас был внимателен и только что не кланялся.
– Так вы мне нравитесь больше, – заметил он, оглядев мою одежду.
Мне хотелось поблагодарить его и признаться, что я и сама соскучилась по женским финтифлюшкам, но новому наряду подобало кокетство, и я невольно произнесла:
– А мне нравится, когда джентльмены, если их комплименты не вполне уместны, держат свое мнение при себе.
– Прошу прощения. – Эли предложил мне руку, и мы молча спустились в столовую.

По длине столовой тянулся стол из темного дерева с тремя подпорками, за которым с удобством расселось бы человек двадцать или тридцать. Его окружали стулья тонкой работы. В свете канделябров были хорошо видны обои с приключениями в южных морях: нагие туземки прислуживают капитану Куку и его команде. Что до еды, какую я впервые вкусила за столом Герцогини, то…
Провизия была необычная, вино – ведовское. Нет, не такое крепкое, как vinum sabbati, к которому я привыкла во Враньем Доле; и все же это была не простая выжимка виноградных гроздей. Помимо жареного мяса и овощей, мне знакомых, Сара и Эли внесли блюда, при виде которых мои новые сестры стонали и облизывались. Очевидно, Герцогиня привезла с собой в Новый Свет вкус к отечественным блюдам – шпигованному кролику, выпечке, украшенной шпинатом, пирогам со сладкой начинкой. (О последних Лил Оса шепнула мне: «Это остатки, большую часть уже съели». Но, взяв кусок пирога и ощутив на языке изюм и пряности, я убедилась, что эти остатки поистине сладки.) Герцогиня сполна вознаградила нас за долгое ожидание, и я в тот вечер сделала ей приятное, подставив тарелку под добавку, потому что была голодна.
Синдерелла, отвечавшая за вино, была выбрана Герцогиней, чтобы произнести здравицу по случаю моего прибытия. Тост был произнесен с подходящей к случаю учтивостью, а затем дополнен еще одним:
– Давайте… – Синдерелла подняла стакан. – Давайте выпьем за то местечко, что влажнеет от неги и нежнеет от влаги. – И все выпили.
– А теперь, можно я? – вмешалась разгоряченная Лил Оса. Герцогиня дозволила, и ирландская ведьма произнесла нараспев:

Выпьем за шлюшку из Перу,
Клеем наполнившую дыру: –
Если платишь за то, чтоб войти,
За то, чтобы выйти, тоже плати!

Обернувшись к Герцогине (меня посадили по правую руку от нее), я увидела, что она возмущенно закатывает глаза, но заметила и улыбку, которую она прятала за хрустальным кубком цвета клюквы, откуда неспешно прихлебывала вино.
Да, все стекло и хрусталь на столе играло теми же клюквенными тонами, а окружавшие его многочисленные изделия из серебра и фарфора были оформлены по вкусу Герцогини. Красные и зеленые цвета, серебряная окантовка, греческий стиль, плюс к тому рисунок, который я вначале приняла за абстракцию. Присмотревшись, я, однако, выяснила, что моя тарелка расписана… гениталиями. В центре располагалась вагина, а по рифленым краям порхали крохотные серебряные пенисы. Сильно ли это меня фраппировало? Нисколько, ведь рядом сидела Герцогиня с голой грудью.
Обед продолжался, сопровождаемый шутками и прибаутками. Поскольку никто не упоминал о моих обстоятельствах и не задавал вопросов, я задумалась, что ведьмам обо мне известно.
После десерта (марципан и портвейн, а также виноград и сыр с голубыми прожилками) Эли принес Герцогине большую книгу в зеленом сафьяновом переплете, которую он называл календарем.
– Дорогие мои. – Герцогиня вгляделась в открытую страницу. – Сегодня, да и вообще в последние дни нас просто завалили карточками и записками; бедной Саре, наверное, чудится: что ни курьер в городе, что ни экипаж – все посланы к нашим дверям и…
– И да здравствует наша лапочка Сара, – подхватили остальные выкрик Лидии Смэш.
Сара со своего места, то есть с колен Эжени, отозвалась учтивой улыбкой.
– Да, да, – присоединилась Герцогиня. – Где бы мы были без нашей Сары?
– Это без вас, Герцогиня, мы были бы неизвестно где, – проговорила Сара.
– Спасибо, дорогая. Но не забудь купить на рынке провизии на шиллинг, нет, на два, на три, на сколько хочешь! И напомни, чтобы я нашла для тебя рецепт, о котором мы говорили, – от ведьмы из Дамаска. Ты его освоишь, не сомневаюсь. Не обижайся, но такого вкусного печенья мне уже сто лет не приходилось пробовать.
– Да, Герцогиня.
– Ну ладно. – Герцогиня вернулась к календарю. – Сегодня, сестры, дом будет набит битком.
Рукоплескания. В ответ Герцогиня тоже выступила с тостом или с наставлением, прозвучавшим примерно так:

Кровь ваша чистая, сестры, не бремя,
А в чреслах мужчины идет на семя;
Оно из любимого брызнет канала,
Куда природа ему указала.

– Этим вечером, дорогие, нам предстоит дарить удовольствия и собирать монету и семя. Так давайте поспешим. – Указательным пальцем с двумя кольцами она провела по строчкам. – Куда лететь нынче вашим искоркам? А вот куда…
Ага. Вижу, нас собираются повторно посетить два брата из Цинциннати – торговцы шелком, не ошибаюсь? – и запросили они общества… да, двух сестричек. По‑своему, разумно. Что скажете, Фанни и Джен? Принимаете предложение?
Сестры, сидевшие рядышком, повернулись друг к другу. Их руки были прижаты к груди, пальцы трепетали.
– Мы не против, – отозвалась Фанни. Она была годом старше сестры и часто говорила от лица двоих. – Они в прошлый раз щедро расплатились, и сестричке (Джен вспыхнула) очень даже полюбился младший.
– Принято, – заключила Герцогиня рассеянно, извлекла из недр своей прически карандаш и поставила галочки рядом с именами братьев.
– Да‑да, пожалуйста, – пробормотала Джен, все присутствующие захихикали и тем спугнули сестер; отговорившись необходимостью прибрать комнаты и себя, обе удалились.
Осе предстояло увидеться со своим «красавчиком», типографским служащим по фамилии Бертис, который, судя по всему, просил разрешения провести со своей любимой ночь. Лил Оса побледнела, и я поняла почему, когда услышала нотацию Герцогини:
– Объясни, дорогая, своему Бертису (Герцогиня фыркнула, произнося эту фамилию), что, если он не оставит мысли провести здесь ночь, ему грозит вообще с тобой больше не встретиться. – Немного поколебавшись, она обратилась к коллективу: – Разве не существуют у нас правила или кто‑нибудь их не знает?
– Знаем, – отозвались все хором, – существуют.
Обращаясь ко мне, Герцогиня пояснила:
– На ночь здесь никто не остается. Это слишком опасно.
– Я скажу ему, – кивнула Лил Оса. – Еще раз.
– Спасибо, дорогая. А он упрямец, твой Бертис?
– Да, – согласилась Лил Оса, прощаясь, – характер у него твердый, но, на счастье, не только характер.
Когда Лил Оса ушла, заговорила Эжени.
– Pardon? – начала она по‑французски.
– Oui, ma chère? – отозвалась Герцогиня.
– Я хотела бы, Герцогиня, провести вечер toute seule. Да, в одиночестве, с одной только Сарой, когда она закончит свою работу. Мне понадобится ее помощь в ателье.
– Займешься Ремеслом? – спросила Герцогиня.
– Oui.
– Très bien. Но Сара, как тебе известно, очень нужна в гостиной. Может, обойдешься Эли?
– Non, madame. Спасибо, но тут требуется ведьма.
– Ах! Ну тогда наша новенькая, Генриетта? (Таким образом я получила новое имя.) Одна весьма уважаемая сестра из Франции сообщает, что она очень сильна, très forte. – Герцогиня согнула руку, напрягая бицепс.
Эжени с улыбкой посмотрела на свои руки, ласкавшие ладони Сары. Уважительно мне кивнув, она снова обратилась к Герцогине.
– Новая ведьма – это, конечно, хорошо, mais, je vous en prie, мне нужна Сара, если она хоть ненадолго сможет освободиться.
– D'accord, – кивнула Герцогиня. – Пусть будет Сара. – Вернувшись к календарю, Герцогиня добавила: – Но, Эжени, тут, вижу, запрос от мистера Ливи… сторонника межрасового объединения, так следует выразиться? Мистер Ливи, как тебе известно, дружен с нашим мэром, и он предлагает хорошую плату за вечер – в особенности за вечер в твоем обществе.
– Знаю, о ком вы говорите. Он плантатор, так ведь? Меня с ним познакомили в Парк‑театре, и даже там, на публике, он не счел нужным отказаться от своих южных повадок.
– Он с тобой плохо обошелся, дорогая? Что же ты молчала? Мэр очень многим мне обязан… очень. Не сделать ли мне так, чтобы нашего мистера Ливи попросили прочь из этого города?
– Нет нужды, madame. Но предложение его я отвергаю.
– Да уж, – одобрила Герцогиня и, как лезвием, полоснула карандашом по странице, вычеркивая фамилию Ливи. – В моем доме ему не место. Прощайте, мистер Ливи!
Эжени встала и вышла. Сара и Эли унесли тарелки тех, кто уже удалился. Остались трое: Лидия Смэш, Синдерелла и Адалин.
Первая, Лидия, предвидела своего претендента.
– Фрэнк, так ведь?
Герцогиня кивнула.
– В девять, – сказала она. – Но, Ларусс, не могла бы ты прежде принять мальчика, которому исполняется шестнадцать? Не сомневаюсь, он хорошо воспитан. Я близко знаю отца… Предлагается пять долларов.
Лидия согласилась.
– По доллару за минуту, – подмигнула она мне.
Синдерелле была назначена парочка, хорошо известная в Киприан‑хаусе:
– Но, Герцогиня, – сказала она, услышав это известие, – вы ведь знаете, мальчишки на самом деле хотят друг друга. Я тут всего лишь буфер, живой заслон между ними и их страхами.
– Плата двойная, душечка, как всегда.
– Так ведь и докука двойная. – Предстоящий вечер совсем не радовал Синди.
– Потрудись, дорогая. Возьми на себя эту заботу. И если ты догадываешься, чего они хотят – пусть даже они сами не понимают или не признаются себе, – то дай им это. Организуй поцелуйчики на троих. Притуши лампу и сведи их петушки, пусть касаются один другого. Затей игру в сравнения между ними. Ну, ступай, ты знаешь все и без науки.
Синдерелла явственно воодушевилась; отправляясь готовиться к встрече с мужским тандемом, она рассыпалась в благодарностях и поцеловала Герцогиню в грудь.
В комнате остались только мы с Адалин. К ней Герцогиня и обратилась:
– Адалин, дорогая?
Лилейно‑белое личико Адалин порозовело.
– Наверное, нет, Герцогиня. Пока нет. Вы на меня сердитесь?
– Ничуть, душечка. Я ведь с самого начала тебе об этом говорила. Пока ты здесь, ты сама себе хозяйка. То же относится и к тебе, Генриетта, tu comprends?
– Oui, – подтвердила я. Мне стало понятно.
– Участвовать или нет – решаешь ты. Но помни: можно заработать деньги и получить уроки. От первых ты вправе отказаться, от последних – нет.
Герцогиня отложила в сторону календарь и встала. Из соседней буфетной появился Эли, ему было поручено разнести записки. В разных концах Имперского города мужчины ждали вестей из Киприан‑хауса.
Покончив с делами, Герцогиня принялась теребить свои рельефно выступавшие соски, щипала их и тянула. Делала она это рассеянно, как другие вертят большими пальцами. Ее зрачки обратились в жабьи, потом приняли прежнюю форму, она встряхнулась и заговорила:
– Ну вот, на вечерней прогулке я буду не одна, а с двумя спутницами, с моей Адалин и моей Генриеттой. Отлично.
Прошелестев шелками, она вышла из комнаты.
– Что за прогулка? – спросила я Адалин. – По улице?
– Нет‑нет. – Ее было не отличить от фарфоровой куклы. – Мы гуляем по дому. Гуляем и наблюдаем. Пошли, – добавила она. – Я покажу.
Рука об руку мы проворно спустились в кухню, а оттуда, по другой лестнице, поднялись в сумрачное помещение – тайную комнату Киприан‑хауса.

35
Гостиная: место, где расплачиваются

Киприан‑хаус – посвященный, собственно говоря, острову Кипр, где правила Афродита, – был переделан для нужд Герцогини, а также для удобств его насельниц, ведьм, присланных, все как одна, старшими ведьмами – обычно их мистическими сестрами; ученичество имело целью завершить их образование – ведовское, светское и прочее.
Каждой ведьме (желательное общее число – семь) Герцогиня отводила по две комнаты; для прочих (таких, как автор настоящего дневника) имелось достаточно места в отдельном домике, построенном несколько лет назад. К 1824 году у Герцогини – чье высокое положение досталось ей как бы по изначальному праву, отсюда и ее прозвище, – скопилось достаточно средств, чтобы купить за три тысячи долларов этот дом. «Куча денег», – заметила Герцогиня, которая никогда не стеснялась разговоров о финансовых вопросах.
Четыре кирпичных этажа на северной стороне Леонард‑стрит (если мой внутренний компас меня не обманывает) между церковью и капеллой, удачно расположенных среди богатых особняков и очагов культуры. Благодаря выгодному расположению Киприан‑хаус и прочие публичные дома Пятого района резко контрастировали с жуткими клоаками на Файв‑Пойнтс или Бауэри.
В самом деле, дом Герцогини отличался порядком и приватной атмосферой. Попасть туда можно было только по предварительной договоренности. Секрет его обитательниц, разумеется, никому не разглашался. Но все знали, что женщины из Киприан‑хауса ухоженны, счастливы и принадлежат к «шлюхам высшего пошиба», как кто‑то однажды при мне выразился. А Герцогиня (никто не звал ее Линор, хотя многим она была знакома по прежним дням, проведенным в том же районе, но в других местах), она заработала себе репутацию, как нельзя лучше способствующую процветанию женщины данной профессии. Ее знали, уважали, в ней нуждались, перед ней трепетали… Да, ее боялись. Однажды, когда Линор была совсем молода, какой‑то клиент позволил себе грубость, и в ответ она угостила его виски из фляжки, которую постоянно держала под рукой; отхлебнув, он с ужасом убедился, что спиртное смешано с серной кислотой, и тут же получил дополнительную порцию – в глаза. И все же этот человек (он едва не ослеп, но обратиться к закону не решился) взмолился о прощении, более того – о новой встрече. Линор согласилась, но за тройную плату.
К своему дому на Леонард‑стрит Герцогиня добавила впоследствии соседнюю недвижимость, расположенную восточнее и имевшую с ним общую стену. Эти два особняка, зеркально симметричные в плане, каждый с участком, простиравшимся на шестьдесят футов к северу (ко времени моего появления они превратились в сад с беседками и греческими статуями), Герцогиня соединила в один; этим объяснялись необычная величина вестибюля и наличие двух лестниц. Стены были сломаны, комнаты объединены. Но самое интересное заключалось в том, что Герцогиня спроектировала систему коридоров, лабиринт с деревянной обшивкой, который, по‑видимому, сводил на нет первоначальный архитектурный замысел. То есть вдоль анфилад верхних этажей были устроены коридоры, дававшие доступ во все помещения, но из них не видимые. Из этих коридоров Герцогиня наблюдала за тем, что делалось в доме, поскольку в каждой комнате имелся искусно замаскированный глазок. Расположение этих так называемых «масок» было известно всем обитательницам, однако ни один кавалер, посещавший дом, ни о чем не догадывался.
Именно в этой наблюдательной зоне (узких и неизбежно темных, однако превосходно отделанных коридорах) должно было начаться в тот вечер мое обучение; около этих тайных глазков мы с Адалин в конце концов остановились.
Всем клиентам было сообщено назначенное время; за четверть часа до семи – а потом до девяти – у наших дверей теснились всевозможные наемные экипажи; прочие прибывали, как им было удобно. Двери клиентам отворяла Сара и принимала у них шляпы, трости и прочее. В большом фойе стоял на часах Эли; он же отводил мужчин направо или налево, в фиолетовую или красную гостиную. В назначенной на этот вечер гостиной (чаще это была фиолетовая) сидела Герцогиня, принимая от посетителей дань почтения.
Новички – те, кто приходил в первый раз, а также приезжие, призванные бизнесменами, у которых имелись с Герцогиней «деловые контакты», – обычно приносили подарки. Их Герцогиня передаривала кому ни попадя. В вечер моего прибытия мы с Адалин, перед тем как заняться учебой у «масок», прислуживали в гостиной Герцогине. До этого мы помогли Саре прибраться в доме и девушкам – прибрать себя. Затем мы сели рядом с Герцогиней на тот самый диван, где я давеча потеряла сознание.
Первыми явились братья из Огайо. В качестве дани они приволокли два рулона шелка – цвета баклажана и золотого. С безразличием, заставившим меня улыбнуться, Герцогиня нетерпеливо отмахнулась. Потом она пригласила братьев угоститься напитками из бара, где были выстроены по росту хрустальные бокалы и графины.
Покончив с братьями, Герцогиня обратилась ко мне:
– Выбирай.
– Я… я не могу, – выдавила я из себя.
– Да не братьев. – Чтобы скрыть улыбку, Герцогиня раскрыла веер из брюссельских кружев с перламутровыми пластинками. – Шелка, сестра. Выбирай один из рулонов. В двух кварталах отсюда работает портниха, которая сделает тебе… comment dit‑on? Une robe resplendissante.
Я перевела дыхание, потом почувствовала себя польщенной, и все же оставались сомнения в том, что я способна выглядеть блестяще, в какой цвет или фасон меня ни одень. Однако я выбрала золотой шелк и поблагодарила Герцогиню. Адалин, как я заметила, ждала, что ей подарят шелк цвета баклажана, но не дождалась.
Следующим прибыл Бертис, поклонник Лил Осы, – хлопотливый и кругленький, похожий на пчелу. Он был рыжеволосый и пухлый, этот Бертис, и направился он первым делом не к Герцогине, а к братьям, которые шептались в уголке. (Я разглядела, что их смущает серия гравюр с изображением Кимона и Перы: Кимон – старик‑грек, заключенный в темницу, Пера – его дочь, которая пробиралась туда и кормила его собственным молоком, чтобы он не умер от голода. Сомневаюсь, чтобы они раскусили эти живописные метафоры, и все же цель была достигнута – мир здешних женщин вселил в братьев робость.)
Бертис не принес подарка, чему я удивилась.
– Бертис, дорогой мальчик, – приветствовала его Герцогиня. – Вы вновь явились как поклонник к нашей крошке Лил Осе?
– Я… да, – пропыхтел наконец Бертис. – Да, пожалуй.
Он стоял, глядя сверху вниз на Герцогиню, которая оставалась пока в парадном туалете. Ткань на передке его штанов натянулась, как кожа на барабане… Признаюсь, я подумала тогда о Лил Осе, о том, как ей укротить этого парнишку и его зверя, и еще о том, позволят ли мне посмотреть.
Эли встал рядом с Бертисом, и тот сделался совсем квадратным – квадратная челюсть, квадратные плечи, квадратные кулаки, висящие по бокам. Одет он был нынче полностью в черный камлот: панталоны и жилет поверх белой блузы, отчего еще больше бросались в глаза пиратские рукава.
– Сейчас? – спросил Эли свою госпожу.
– Сейчас, – вздохнула она.
Эли нажал на плечи Бертиса, и тот опустился на одно колено. Эли тоже опустился на колено и бережно отстегнул у Герцогини на груди пелерину или накидку, которая составляла верхнюю часть ее туалета в кремовых и кроваво‑красных тонах. Груди Герцогини вывалились наружу. Бертис смотрел, вылупив глаза. Я тоже. И тут я невольно втянула в себя воздух, потому что Эли положил ладонь на затылок юноши и подтолкнул раз, потом другой. К правой груди Герцогини. Сам Эли занялся левой грудью. Под их губами ее соски отвердели. Что до Герцогини, то она в экстазе откинулась на диван и прикрыла лицо веером, а зачем – было видно только мне. Ее глаза сделались crapaud.
Переключив внимание с грудей Перы на груди Герцогини, братья подошли поближе и широко раскрыли глаза, алчные, как у старого Кимона. Бледные верхушки Герцогининых грудей, увлажненные поцелуями, блестели в газовом свете.
Такова была первая дань, полагавшаяся с Бертиса. Эли, как я заметила, был привычен к этой процедуре и, судя по всему, получал удовольствие. Когда он вместе с остальными наконец выпрямился и отступил, ему пришлось поправить некий продолговатый предмет у себя в штанах.
Я была растеряна, однако вечер набирал скорость.
Сара распахнула дверь перед мальчиком, пришедшим в свой день рождения вместе с отцом. Мальчик был записан за Лидией Смэш. Отец, когда его провели в гостиную, представил Герцогине сына и на коленях уплатил ей дань. Сыну в этом праве было отказано, как прежде братьям; так же поступили и с клиентами Синдереллы, которые присоединились к компании позднее.
Когда часы пробили половину восьмого, на пороге появились ведьмы.
Глазам кавалеров предстало яркое, парадное зрелище: шелка, атлас, парча, вышитая стеклярусом. Собственную красоту ведьмы обогатили множеством дополнений, повсюду сверкали драгоценности, шарфы, ленты, банты – ни в чем не было недостатка. Рукава поражали разнообразием буфов, высоких, низких, раздутых от плеча до локтя. Талии были не завышенные, «естественные», однако жестоко затянутый корсет, вместо того чтобы выгодно подчеркивать формы, превращал их в полную противоположность естеству.
Две настоящие сестры были одеты одинаково, только одежда Фанни была выдержана в синих цветах, а Джен – в голубых. Талию Лил Осы подчеркивал пояс с пряжкой из латуни и черепахового панциря, вроде щита гладиатора. Подобранные каштановые волосы Лидии удерживали гребни янтарного цвета; того же цвета платье с оборками хорошо подходило к изумрудным глазам. Синдерелла при входе бросила bonsoir и несколько слов по‑английски, но с таким выраженным французским акцентом, что я задумалась: может, я была невнимательна, не признав в ней свою соотечественницу?
– Нет‑нет, – заверила меня Адалин в ответ на вопрос, – у нее только акцент французский, а сама она не француженка. Она говорит, – тут Адалин заранее попросила прощения, – что, прикидываясь француженкой, берет пять долларов за то, что обычно стоит четыре.
Эта предприимчивость (явно не обошедшаяся без благословения Герцогини) изрядно нас посмешила, но тут хозяйка отослала нас с дивана, выразив свое распоряжение при помощи щелчка веером, улыбки и широко известной цитаты из шотландской пьесы, где Геката обращается к своим «потусторонним сестрам»:

Духи – цвет пускай любой –
Собирайтесь все толпой!

Речи в гостиной текли свободно, случались и прочие вольности, под запрет попадали лишь немногие; Герцогиня собирала дань. Ведьмы, разумеется, тоже участвовали в этой игре. Все гости собрались, все пары составились, и вот Герцогиня потихоньку села рядом со мной, чтобы обучить меня правилам.
– Сара будет подносить напитки и собирать плату. Я не хочу, чтобы такие свиньи, как Бертис, даром лакали мой ром – не какой‑нибудь, а прямо с Кубы. А Сару мою на кривой козе не объедешь. – Герцогиня наклонилась ближе и говорила из‑за раскрытого веера. Ее левая грудь почти касалась моей голой руки. От ее духов кружилась голова. – От вас двоих требуется только общение. Ты ведь умеешь общаться, Генриетта?
– Да, конечно, – заверила я. Общаться, вращаться, прощаться… я знала одно, что буду следовать примеру Адалин.
– Да, дорогая, – кивнула Герцогиня. – Отличная мысль. Повторяй все за Адалин.
Герцогиня кивнула, в глазах ее мелькнул знак жабы.
– Адалин, да. Такая деликатность, такая… такой деликатес. Все джентльмены, уж конечно, по ней сохнут.
Герцогиня подтолкнула девушку локтем в бок; глаза Адалин были прикованы к ее домашним туфлям, выделявшимся серебряным пятном на пурпурном плюше ковра. Глядя по‑прежнему на Адалин, Герцогиня обратилась ко мне:
– Если она решится продать свою девственность, мы огребем кругленькую сумму. Есть у меня один знакомый кавалер – совсем неплохой, между прочим, человек; так вот от него я получила, можно сказать, постоянно действующий заказ на девицу, подобную нашей дорогой Адалин. Пятьдесят долларов, – подчеркнула она, – полсотни долларов готов он выложить за право дефлорации.
Адалин молчала. Пальцем с сапфиром Герцогиня проследила разошедшийся шов на платье Адалин. Красота девушки прежде меня ослепила, однако теперь я заметила, что наряд ее очень проигрывает при близком рассмотрении. Пятьдесят долларов были для Адалин очень большой суммой; работающая женщина, будь то швея, служанка или горничная, получала – и получает – за свой дневной труд примерно тоже пятьдесят, но центов.
– А теперь, – распорядилась Герцогиня, – рассредоточьтесь. И собирайте плату по таксе. Если кавалер поцелует даму, с него двадцать пять центов, а если она ухитрится забраться к нему на колени – пятьдесят. Причем монеты американской чеканки намного  предпочтительней других. А теперь живо! У нас в запасе полчаса, потом все разбредутся по комнатам.
– А что, если… – начала я. – Что, если они не захотят платить?
– Дражайшая Генриетта, еще бы они захотели. Увиливать – это их любимое занятие. Но за угощение придется платить. Нынче среди собравшихся не видно идиотов, однако если кто‑нибудь заартачится или поведет себя неадекватно, зовите меня, и я…
– Вы на него накричите?
Герцогиня уронила веер.
– Нет, душечка. – Вздох. Улыбка. – Тебе еще многому нужно научиться, так ведь?.. Кричать незачем; просто… просто, если я понадоблюсь, разыщи меня. Понятно?
Я не поняла, однако кивнула.
– Все, тс‑с, – заключила Герцогиня, хотя я не произнесла ни слова. – Сбор денег сейчас вторая по трудности работа в этой гостиной. Иди собирай… Ноги в руки – и вперед!

Я собрала доллар и семьдесят пять центов. Мне повезло застать Фанни и Джен на коленях у братьев. Бертис, которого я обложила данью за требование поцелуя у Лил Осы, попытался отделаться пятипенсовиком, но, отвернувшись от него, я обнаружила у себя за спиной Герцогиню. Она ухватила Бертиса за ухо (жест этот, как ни странно, выглядел сладострастным). Пробормотав что‑то вроде извинения, клиент выложил требуемую сумму. Только после этого ему было позволено продолжить свои неуклюжие ухаживания.
Мне было не по себе, ведь Бертис служил всего лишь помощником печатника и не имел других источников дохода, кроме своих десяти замызганных пальцев. Он и так уже платил пять долларов за возможность повидать возлюбленную, и я сомневалась, что он зарабатывает за неделю хотя бы десять. Едва ли он мог себе позволить поборы сверх платы за любовь, но они были обязательным, неизбежным условием игры, за которую он заплатил бы любую, непосильную для себя цену.
Что до Лил Осы, то она припрячет свои пять долларов, присоединив их к…
Enfin, позвольте мне подсчитать ее доходы.
В день один, нет, два визита (алчность Лил Осы уступала только ее сластолюбию), и таких дней в неделе, скажем, пять. В неделю выходит долларов пятьдесят. Вычтем отсюда долю Герцогини – двенадцать долларов за крышу и стол (сами свидания не приносили Герцогине прибыли), и вот… достаточно сказать, что ведьма в Киприан‑хаусе могла при желании иметь неплохой доход: в год полторы или две тысячи долларов.
Теперь, наш Бертис за свои пять долларов мог получить… Стоп. Почему бы не вернуться к рассказу о моем первом вечере в Киприан‑хаусе, чтобы дать представление о многих других вечерах, за ним последовавших?

36
Охота за кавалерами

Лишь только часы пробили восемь, все, как бильярдные шары по лузам, раскатились по своим комнатам. Следом направились и мы с Адалин.
Сначала мы потихоньку спустились в кухню, а оттуда поднялись на второй этаж. Здесь находились две пары комнат, первая выходила окнами на Леонард‑стрит, вторая располагалась сзади. Со всеми четырьмя комнатами граничил коридор, проходивший по бокам и в задней части дома. Окон не было, тьму разгоняли канделябры с газовыми лампами. Адалин повела меня к фонарю, который мы зажгли и взяли с собой, и все же я споткнулась о мягкую скамью, над которой имелось два глазка – маска. На внутренней стене в этом месте была нарисована настоящая маска, в роскошном венецианском стиле. Адалин жестом предложила мне сесть. И я глядела на нее, пока она не взяла мою голову в руки и буквально не приставила к маске. За ней были комнаты Лил Осы и Бертиса, в костюме Адама.
– Посмотри, какой у печатника бесенок, – шепнула Адалин.
Отступив от стены, я увидела, что она тоже наблюдает, через глазки, расположенные выше и ничем не украшенные. Для этого ей пришлось встать на пуф со стеганой обивкой.
Махнув рукой на стыд, я вернулась к зрелищу.
«Бесенок» Бертиса походил на морковку, торчавшую из пучка волос. Волосы же можно было сравнить с наструганным имбирем, и цветом они не отличались от прочих волос на теле – не только на голове, но и под мышками, на ногах, груди, спине, где они щетинились, как у поросенка.
Не иначе, как Бертис и был занудным поросенком, потому что, когда он подступился к Лил Осе, она махнула рукой, обернувшись на стену. Я отпрянула назад.
– Она нас видела!
– А как же. Но тихо, а то он услышит.
Я заняла прежнюю позицию.
Что касается позиции Бертиса, то он… Он, как корабль, сделал разворот и стоял, во всей красе демонстрируя свой… руль, поскольку страстно стремился в порт. Первой моей мыслью было, что я способна выдержать сравнение; мой собственный член зашевелился под платьем и шелками.
Оса уже лежала в кровати, и Бертис набросил юбки ей на голову, перекрыв доступ воздуха. Лил Оса поправила юбки и вернула себе инициативу, обратившись к Бертису с довольно пространной нотацией, словно… pardon, словно к щенку, который нагадил на ковер. Бертис наслаждался своим унижением. (Когда голый мужчина испытывает удовольствие, это видно наглядно.) Потом, получив позволение, он навалился на Осу… Вернусь к морской метафоре: Бертис снова и снова загонял свой корабль на отмель.
Наконец он затрясся и замер.
Через мгновение между ними завязалась такая теплая любовная беседа, что трудно было поверить собственным ушам. Разговор возобновился с той точки, на которой был прерван в прошлый раз – вроде бы с середины фразы; Бертис рассказывал о своем нанимателе (которого терпеть не мог) и своей матери (которую любил). Я поразилась, когда он передал Лил Осе наилучшие пожелания от матушки. И поразилась еще больше, когда Лил Оса отдала ему рубашку, которую брала заштопать. Что за странное подобие семейной жизни разыгрывалось у меня перед глазами?
– Он воображает себя женихом, – зашептала Адалин. – Собственно, он искал ее руки.
– А она?
– Она тоже ищет его руки… по крайней мере, когда там полно монет. А теперь пойдем! Этих кавалеров хватает ненадолго.
Зная, что мы с Адалин прильнули к ее маске, Лидия Смэш позаботилась скорее о том, чтобы мы не соскучились, нежели о своем девственном подопечном, которого охватил трепет при виде ее протяженной наготы.
Она была достаточно любезна, чтобы подсказать юноше, что делать с различными частями его тела – губами, руками и «петушком», как она назвала его член, хотя вид у него был, на мой взгляд, совсем не петушистый. Он был скорее укороченный и тупой, и мальчик управлялся с ним не ловчее, чем щенок с собственными лапами; иными словами, еще не стал ему хозяином. Когда мальчик, ни о чем не подозревая, накинулся на Лидию, она, как прежде Лил Оса, повернула кавалера к нам спиной. И, будучи ведьмой такого могущества, о каком я прежде не слышала и не читала, заставила подняться в воздух тяжелую палку, лежавшую рядом с кроватью. Собственно, это была настоящая дубина.
Пока мальчик, лишенный смекалки и глухой к инстинкту, занимался своим делом, палка зависла над его головой. Раз или два, по воле Лидии, она колыхалась у самого уха мальчика, и тот вздрагивал, ощутив перемещение воздуха. Он весь извертелся, но не увидел палки, которая, как живая, так и метила ему в макушку. Мы с Адалин давились смехом. Мальчик вернулся к своим трудам (судя по виду, это и было тяжким трудом: щеки и грудь его побагровели, капли пота одна за другой скатывались на бедняжку Лидию). Наконец, в кульминационный момент, Лидия уронила палку на медную заднюю спинку кровати; грохот спугнул его мысли, но не тело. Слова и семя изверглись у него одновременно. «Что… что это? Что это за шум?» Оглянувшись и обнаружив палку, он вскочил с постели и принял оборонительную позицию. «Кто… кто там?» Это, конечно, были мы, но он ничего не заподозрил.
Молча одевшись, мальчик ушел.
Лидия отослала нас взмахом руки. Ей нужно было встать, привести в порядок комнату и подготовиться ко второму посетителю. Это был ее постоянный кавалер, Фрэнк Сорвиголова, который платил за то, чтобы она не зналась ни с кем другим, и воображал, будто он у нее единственный. Ему не следовало («ни в коем случае» – предупредила Адалин) знать, что ранее в тот же вечер Лидия, хоть и без особой обходительности, помогла некоему мальчугану сделаться мужчиной.

Зрелище в комнате Синдереллы представляло троякий интерес: 1. Она не снимала одежды. 2. В своей бирюзовой, цвета небес и морской волны, комнате она принимала двоих мужчин, которых желала… 3. …Околдовать.
Эту компанию Синдерелла принимала в своих комнатах на третьем этаже, в задней части Киприан‑хауса, как раз под моим чердаком. Там уже находились молодые люди, которые, как полагала Синдерелла, были влюблены друг в друга. Она была права. Даже я, непривычным взглядом, сразу это распознала. И это становилось все очевиднее, потому что ведьма раз, другой, третий наполнила их стаканы из своего графинчика, и на мальчиках (с каждым стаканом они все больше молодели) явственно сказался эффект околдованного вина, высвобождавшего их истинную сущность.
Ведьма, со своей стороны, оставалась полностью одетой. Ее светлые волосы были уложены в прическу, платье, помидорно‑красного цвета с черными аппликациями, сидело безупречно. И все же следить за ее работой было непросто, так как она упорно подделывалась под француженку, и мне, опьяненной пережитым за вечер (о колдовском вине за обедом и портвейне в гостиной уж молчу), пришлось напрягаться, чтобы сдержать смех. Нельзя было обнаруживать себя, ни в коем случае. Этим наблюдательным пунктом годами пользовались бесчисленные сестры. И я, Анри, Генри, Генриетта, не имела права их подвести.
Когда мы прибыли, игра в сравнения уже давно началась. Соперники успели почти полностью обнажиться.
– А теперь, assiet, asie… – Французский не дался Синди, и она продолжила попросту: – Садитесь. Оба. Играем дальше; я есть curieuse, у кого из вас лучше оснащение. Снимите башмаки и чулки. – Мальчики ступили на ковер и взялись за свои башмаки, но Синди уточнила распоряжение: – Non, раздевайте не себя. Раздевайте друг друга.
Они заколебались. Выпили. Пожали плечами и робко продолжили.
– Быстрей! – скомандовала Синдерелла. – Быстрей, mes guerres.
Тут я едва не прыснула. Вместо обращения «мальчики» или «garçons» она употребила по ошибке слово «войны», чего, однако, никто не понял.
Игра продолжалась. Для чего, разумеется, потребовалось не раз обратиться к графинчику. И – притушить яркие газовые лампы. Но вскоре ведьма была у цели. Мальчики стояли напротив друг друга нагие, их разделял какой‑нибудь фут. Синдерелла подозвала их к краю кровати.
– Осталось только одно сравнение, джентльмены.
Из прикроватного комодца Синдерелла вынула белую перчатку. На ее среднем пальце были намечены черными нитками дюймы; на большом пальце тоже имелись какие‑то отметки, которых я не различила, но мне пришло в голову, что это тоже дюймы и нужны они для измерения обхвата. Она подозвала мальчиков ближе, еще ближе, совсем близко, так что смогла взять в одну руку их члены; рука в перчатке действовала о привычной сноровкой.
– Ого, – деланно восхитилась она, наблюдая, как менялись в размерах соперники, а вернее, соперничавшие части тела. – Ого, что это… что это у нас там?
Результат она объявила, разумеется, ничейный.
Что она произнесла дальше – заклинание? Может быть, но на совсем уже неудобоваримом французском. Знаю только результат. Мальчики пристально уставились друг на друга.
– Поцелуйтесь, – приказала ведьма.
Дальше дорога к наслаждению пошла под горку. Синдерелла откинулась на подушки и удовлетворенно наблюдала.
– Вперед, – сказала она, – вперед, как спартанцы, по окольной дороге любви.
Мне подумалось, что это un peu excessif, но потом я сообразила, что эти слова предназначались на самом деле для наших ушей.
Поистине, подобного пира плоти мне до сих пор не доводилось видеть; каждая сцена получала свое зеркальное отражение. Да, мои знания о любви расширились. А это, безусловно, была любовь; любовь сильная, как джинн, выпущенный из бутылки после долгого заточения.
Усталые, потрясенные любовью, растерянные, мальчики сели на ковер и с улыбкой попросили вина.
Синдерелла подошла к стене, за которой мы прятались. И произнесла шепотом (если бы мальчики ее услышали, то подумали бы, что она обращается к картине над комодом – детскому портрету, глаза которого на самом деле принадлежали мне): «Благословенна будь влага летейская». Подмигнув, она перелила вино из большого графина в маленький и подмешала туда розовый порошок, который вытряхнула из перстня со скарабеем, надетого на большой палец.
Я пояснила Адалин, что сестра сослалась на мифическую реку в преисподней: пересекшие Лету теряют память.
Отпив вина, мальчики через несколько минут потеряли сознание. Один из них замолк на полуслове. Они лежали на ковре, сплетенные в клубок. Синдерелла подошла и сказала со вздохом:
– У них недостаточно сил, им не выдержать завтра воспоминания о сегодняшних радостях.
– Они… они не будут помнить? – задала вопрос Адалин, приблизив рот к маске.
– Не будут. – Синдерелла подошла ближе к стене. – Мое вино дало им дерзость, но не мужество. Но, думаю, в их душах сохранится толика удовлетворения. И в теле тоже. Mon Dieu, взгляни на это семя!
Испуганным взглядом я проследила, как Синдерелла наклонилась и черным шелковым платком стала стирать с кожи юношей брызги семени. Не желая наблюдать за этими хлопотами, я поспешила приложить к отверстию губы и задать вопрос:
– Твое вино… От него забывают?
– Да, от вина и заклинаний.
– Не могла бы ты меня научить? Ну пожалуйста! – Я снова глянула в отверстие: Синдерелла прятала промокший платок в рукав.
– В твоем тоне, сестра, слышно отчаяние. – Синдерелла проворно шагнула к маске. То есть к детскому портрету – если смотреть изнутри комнаты. – У тебя тут свой интерес, ведьма?
Я ответила нелепым кивком. И стукнулась лбом о стену; но Синдерелла, видимо, оценила стук как подтверждение.
– Très bien, – сказала она. – Уважаю любопытных сестер.
И только когда ее глаза обрели обычный вид – черные кружки внутри голубых, – я поняла, что она показала мне жабу. Прильнув к отверстию, я откликнулась на это самое странное из всех приветствий.
– Завтра в ателье, – сказала Синди, – ты меня поучишь выражаться по‑французски, – («грязно выражаться», имела она в виду), – а я расскажу тебе все, что знаю о летейском вине. D'accord?
– Oui, – кивнула я. (В сторону. Непристойного жаргона я не знала, но сделка наша назавтра все же состоялась, поскольку взамен я предложила thé de traduction.)
– А теперь – пока, – проговорила Синдерелла. – Мне нужно разбудить своих хлыщей и проводить на улицу.
Только тут я заметила, что взяла в свои руки и крепко держу ладонь Адалин.

Шагая по сумрачному коридору, мы так быстро обогнули угол, что столкнулись с Элифалетом – сгустком тьмы в темном пространстве.
– Вас требует Герцогиня, – сказал он. – Ступайте туда, – он указал на скопление теней, – где работают сестры.
Герцогиня лежала в полутьме, на диване, который мог быть коричневым, черным или зеленым – могу сказать только, что он был мягким, как мох. Ее бледная кожа сияла, как сияет луна, когда небеса подернуты дымкой и вот‑вот пойдет снег. По соседству светился еще один предмет – медный аппарат, самолично спроектированный Герцогиней. В руке у нее был… предмет, который она заказала у одного окулиста с Энтони‑стрит. Представьте себе комбинацию валторны и лорнета; ведь это изделие – с трубками и зеркальной мозаикой, – казалось, более всего подходило для оркестровой ямы или ложи в опере. Назначение его, как я поняла, заключалось в том, чтобы позволить Герцогине наблюдать лежа; глазок аппарата смотрел в маску, глаза Герцогини – в аппарат.
– Они только начали, – сообщила Герцогиня, когда мы подошли.
Эли подвел нас к двум очень низким стульчикам; рядом виднелись глазки, замаскированные, должно быть, с той стороны под рисунок обоев. Сам он опустился на пол у ног Герцогини, обутых в домашние туфли; оптическое устройство Эли с Герцогиней поделили на двоих – ни дать ни взять два паши, которые попеременно прикладываются к кальяну. Велев нам поторопиться, Герцогиня заметила:
– Боюсь, Джен сегодня немного заторможена.
Братья еще даже не разделись. Наверное, имел место некий ритуал ухаживания, который мы пропустили. Результат был у нас перед глазами. Образовался альянс троих против одного, Фанни и братья уговаривали Джен присоединиться к их игре, но та противилась.
Убедившись в бесполезности слов, Фанни перешла к действиям – встала и позволила.братьям себя целовать, потом снова легла в постель рядом с сестрой и предложила, чтобы братья «показались во всей красе». Те скинули одежду так стремительно, словно она загорелась. Джен захихикала, прикрывая рот ладонью. Фанни тоже засмеялась, но не деликатно, а грубо, как гиена. Зрелище меня взволновало, братья, на мой вкус, были красивы – две вариации на темы Бледности, Накачанности и к тому же Дерзости.
Они – эти торговцы шелком – были одарены богаче меня. Рог какого‑то африканского зверя, вот какое напрашивалось сравнение. Фанни осталась довольна и, наверное, наградила бы братьев аплодисментами, если бы не была слишком занята своими кружевами и корсетом. Вскоре она освободилась от одежды и встала между братьями в одной сорочке. Они напоминали тройную греческую скульптуру; все три пары глаз, словно тоже мраморные, были неподвижно уставлены на бедную Джен.
– Аш, – шепнула Герцогиня. – Аш!
Как долго ей пришлось меня звать, не знаю.
– Oui? – суетливо отозвалась я, когда наконец расслышала.
– Я решила, они оба твои.
– Оба? – Я не верила своим ушам, думая, что речь идет…
– Отрезы шелка. Бери оба, и пурпурный, и золотой. Тебе ведь пригодятся платья? А также напоминание об этом вечере.
Я шепотом поблагодарила, хотя в голове мелькнула мысль об Адалин. Герцогиня вновь поднесла к глазам свой монокль. Эли повернулся к ней и положил свою бледную ладонь на еще более бледную грудь Герцогини. С губ Герцогини слетел тихий‑тихий звук, едва отличимый от вздоха. Потом она произнесла:
– Они взялись за нее наконец!
Я снова припала к маске.
Фанни протягивала одному из братьев (волосы у него были темней, глаза голубее, плечи мускулистей) серебряные ножницы. И этот брат (я мысленно называла его первым)  стал разрезать платье Джен, потому что она снизошла до согласия, и ни он, ни второй брат, ни Фанни не хотели дожидаться, пока она передумает. Торговец шелком, он резал ткань умелой, решительной рукой.
Второй брат (он во всех отношениях уступал красотой первому, но только чуть‑чуть) опустился на колени рядом с кроватью, где лежала Джен. Фанни села на кровать, положила голову сестры себе на колени и склонилась, покрывая поцелуями ее лоб. Оба брата взялись за юбки робкой сестрицы. Мне видны были только ноги Джен, с которых первый брат совлекал розовые чулки, обнажая кожу, почти такую же розовую. Когда чулки были спущены на лодыжки, второй брат сорвал их, как спелые фрукты с ветки. Братья принялись целовать ноги Джен, начав со свода миниатюрной стопы.
Бедняжка Джен, подумала я, лежит обнаженная, и столько рук ее касается, столько пар глаз рассматривает. И при всем том – до чего же я ей завидовала.
Затем начался урок любовной арифметики, какой не скоро изгладится из памяти. Так как было ясно, что братья – с клокочущим мотором – будут сменять друг друга на девушке, Фанни же, дабы облегчить им доступ, собиралась удерживать ее ноги в разведенном положении. Но Джен, бедная Джен, с дрожащими коралловыми губками (и теми и другими), она, как будто… да, казалось, она просто не делится на сумму органов своих кавалеров. Поверьте, я за нее боялась, я даже поймала себя на том, что нащупываю свои собственные половые признаки, словно это мне предстояло подвергнуться приступу.
И я видела, как они проникли. Оба брата, и первый, и второй. Дюйм за дюймом.
Когда в третий раз настала очередь первого брата, до меня долетел вздох Герцогини, не то чтобы тихий. Но я увлеченно наблюдала, как первый уступил права второму и как смены повторялись еще четверть часа, пока уста Джен (верхние под напором поцелуев, нижние – под иным напором, подобного которому…); да, и те и другие ее уста раскрылись буквой «О», и губы из розовых сделались красными, так они были натружены.
Когда близился момент наивысшего восторга, Фанни попросила братьев остыть. Добиться этого оказалось непросто. Она пригрозила в шутку, что принесет и опрокинет на братьев два ведра холодной воды, что стоят наготове за дверью. Все это время Джен недвижно лежала в ожидании, и я не знала, приятно ей или нет. Но она действительно наслаждалась, некоторые признаки – полуулыбка, выражение глаз – служили тому свидетельством.
Фанни спросила у юношей про baudruches; слово прозвучало французское, но я его не знала. Юноши тоже. Фанни объяснила его всем троим:
– Это французские предохранительные приспособления. Наденьте их.
На свет появились две оболочки, и соответствующие части тела были в них упрятаны. Подобную процедуру я наблюдала в первый раз; выглядело это так, будто два шимпанзе силятся натянуть обратно шкурку, снятую с бананов.
Когда все было улажено, Фанни вновь подпустила кавалеров к своей сестре. Окончание наступило быстро. Первый брат финишировал первым, второй – за ним. Обоим как будто хватало уверенности, но все же они подбадривали друг друга выкриками, более уместными на ипподроме или в зале для бокса.
Потом юноши поспешно оделись.
– Вас проводит Сара, – сказала Фанни.
У нее на коленях по‑прежнему лежала голова Джен, которая, вместо того чтобы прощаться с братьями, прикрывала лицо руками, изображая стыд. Плечи ее вздымались – как бы от рыданий. Видеть ложное смущение Джен братьям было и приятно, и неловко; застегивая второпях пуговицы, они рассыпались в извинениях. Когда они вывалились за порог (башмаки в руках, красные подтяжки, как пращи, свисают по бокам), сестры меня удивили. Они сели, прибрали себя и повернулись к стене, за которой, как самый странный в мире суд, сидели мы. Губы их улыбались, в поднятых руках находились две оболочки с грузом семени.
– Très bien, – выдохнула Герцогиня и в знак одобрения дважды постучала по стене.

37
En ville

По нужной лестнице я вскарабкалась на чердак. Вечер подошел к концу, и извещать меня об этом не требовалось, потому что я очень устала. И еще была взбудоражена. Но кто бы остался спокойным после такого зрелища? По правде, я просто не могла обойтись без двойной молитвы Онану, иначе пришлось бы слишком долго лежать без сна.
Как я заметила, нынешним вечером на чердаке кто‑то побывал. Занавески были сдвинуты, частью и совсем раздернуты, свечи на столах оплыли воском, там и сям, на рабочих столах и железных подставках, лежали книги, на белых мраморных пестиках появились свежие пятна, повсюду встречались пузырьки, от мелких до крупных, – пустые валялись как попало, полные стояли на этажерках, но больше всего я расстроилась при виде мертвой кошки. Нет, это не была обычная домашняя кошка. Мордочка у нее была узкая, вытянутая. Позднее я узнала, что это была виверра, пятнистый зверек наподобие скунса.
Ящики с этими тварями регулярно поступали в Киприан‑хаус из лесов Дальнего Запада. (Позже, при дневном свете, я разглядела фалангу чучел на верхней полке чердака; с блеском в мраморных глазах, они выглядели совсем живыми.) Герцогиня предпочитала, чтобы кошек доставляли живьем, затем она помещала их в загон во дворе и одну за другой отводила в подвал и удушала дымом. Таким образом на шкуре будущего чучела не оставалось ни следов крови, ни дырки от пули. Таксидермия – грязное ремесло, однако Герцогиня давно уже решила, что трупы зверьков, у которых она вырезала мешочки, расположенные рядом с половыми органами (ради ароматического вещества для духов), досадно будет не утилизировать.
От этой находки желания мои несколько остыли. Что не удивительно. Оно и к лучшему, так как я оказалась не одна. В темном углу чердака кто‑то находился.
Раздвинув драпировки, я обнаружила сидевших на подоконнике Эжени и Сару. Обе были в неглиже – без корсетов, в сорочках из белого батиста, мерцавшего в лунном свете. Они прислушивались к пению, доносившемуся откуда‑то снизу.
Эжени приложила к губам свой изящный палец, чтобы я молчала. Потом указала на мою постель, одеяло там было отогнуто. Раздевшись, я нырнула туда и стала наблюдать, как креолка гладила по волосам прильнувшую к ней Сару. Пение (в последующие ночи я к нему привыкла) долетало из «Палермо» – итальянской оперы, расположенной в том же квартале. Но в ту пору я, конечно, этого не знала. Заснула я с мыслями о новом, волшебном мире, где звучат при луне песни и раскрываются тайны.

Но утро меня ожидало далеко не столь волшебное. Меня разбудил Эли и велел одеться и спуститься вниз, чтобы помочь Саре. «Будь юношей», – сказал он и кинул на постель ворох одежды. Полагаю, его одежды: широкие шерстяные штаны, рубашку не первой свежести, а также ту самую камлотовую жилетку, в которой он появлялся накануне.
Вместе с Сарой я таскала воду и дрова, относила ночные горшки в уборную на дворе, будила ведьм, помогала им одеться… К десяти я совсем измоталась и захотела есть. За завтрак я принялась жадно, без церемоний, в то время как слонявшиеся вразброд по столовой ведьмы (иные зевали и потягивались, иные весело болтали) удивленно подняли брови при виде моего костюма.
– А в полночь, – обратилась Лил Оса к Синдерелле, которая лакомилась ягодами в сливках, – она не иначе как превратится в тыкву.
Я попыталась было объяснить, но смолкла, ибо не могла поручиться за будущее, да это и не требовалось.
За неделю я свыклась с утренней рутиной и перестала обижаться. Сара оказалась самой терпеливой учительницей и со временем признала, что я действительно приношу пользу. В отличие от Адалин, которая помогала ей до меня.
– От нее только морока, – фыркнула Сара и с презрением добавила: – Пусть покажет ожоги; это она доставала из печи сухарики.
На Эли тоже нельзя было рассчитывать, он целый день сопровождал Герцогиню и выполнял ее распоряжения.
Каждое утро, в семь, они вместе отправлялись на улицу и возвращались с девятым ударом часов. Приобретали все необходимое для дома – по крайней мере, так я думала. И, независимо от времени суток и цели прогулки, Герцогиня бывала разряжена в пух и прах. Даже когда солнце светило не очень ярко, Герцогиня пряталась от него под зонтиком, который держал Эли. Так она сохраняла бледность лица, стоившую ей немалых трудов. А вот как она добивалась этой белизны… о том позвольте пока умолчать, ибо способ… несколько выходил за пределы принятого, а мне не хотелось бы настраивать вас против женщины и ведьмы, проявившей себя как сама доброта. По крайней мере, по отношению ко мне.
…Эли? Он как будто не мог определиться. Когда я носила юбки, он бывал любезен, а когда на мне были штаны, разговаривал колко и даже грубо. Разумеется, в Киприан‑хаусе на меня смотрели прежде всего как на ведьму, но половую принадлежность я выбирала по желанию и попеременно проявляла то одну, то другую сторону своего естества.
Заниматься работой было удобнее в мужской одежде. Около полудня, когда Киприан‑хаус – случайно или по правилам – принадлежал только ведьмам, я одевалась как остальные, в простое платье без корсета, и занималась у себя на чердаке. В пять я заканчивала занятия, и, пока Сара накрывала ужин, а Эли составлял для Герцогини вечернее расписание, я, при необходимости, топила орешником очаг в комнатах у ведьм (зима стояла очень холодная) и делала другую работу, какая потребуется, в том числе помогала сестрам наряжаться. Все двери на втором и третьем этаже стояли открытыми, и, услышав зов («Аш, Аш, дорогая, ты мне нужна»), я опрометью бежала в нужную комнату. То вверх по лестнице, то вниз. Скакала, как мячик. Лил Оса любила, чтобы кружевной наряд облегал ее как можно туже. Лидии Смэш нравилось, как я украшаю гребнями ее прическу. Синдерелла бывала совсем безрукой, когда речь шла о пуговицах, бантах, манжетах и воротничках. Фанни и Джен ждали, чтобы я осмотрела их наряды, так как они должны были совпадать во всех частностях, кроме цвета. Эжени и Адалин помощи не требовали, наверное потому, что не принимали кавалеров.
Прихорашивая сестер, я получала в подарок всякие мелочи. А также все платья, которые были мне впору или сгодились бы, если их починить. Таким образом я пополнила свой гардероб, уже включавший в себя три платья из пурпурного и золотого шелка, от братьев‑торговцев. По мнению Герцогини, мне требовалось еще и щегольское мужское платье, и они с Эжени (которая предложила себя в качестве манекена для примерки) взяли на себя выбор материй и фасонов, благодаря чему мой гардероб пополнился фраками, панталонами, галстуками и прочим. Я, конечно, была благодарна, но под конец отвергла трость с черепаховым набалдашником и монокль. «Это последний крик моды!» – убеждали они, но я не могла щеголять в монокле, потому что у меня вспыхивали щеки.
Итак, по утрам, за домашними хлопотами, я чаще бывала мальчиком, чем девочкой. В полдень я бывала ведьмой и училась по книге или занималась ведовским Ремеслом. Мне теперь ничего не стоило показать глаз – обычно в качестве приветствия, – но после этого у меня оставалась легкая… mal à la tête. Более того, мне были подвластны штуки, каких я не умела до встречи с матансасскими мертвецами. К примеру, Синди поразилась тому, что изготовленное мною по ее рецепту вино оказалось на редкость действенным; по ее словам, один ее «знакомый», полицейский, забыл, где живет, и всю ночь блуждал, разыскивая свой дом. Когда же Лидия Смэш проверила мои возможности в телекинезе, мы обе одинаково удивились: одно из чучел виверр заплясало на полке… Итак, я не теряла даром времени.
А в гостиной? Да, иногда я показывалась там как Генриетта, а иногда как Анри. Как женщина я собирала немалую дань восхищения. А однажды, когда я сошла в гостиную en masculine, ко мне подошел Бертис, представился и спросил, не встречала ли я… себя. По‑видимому, Генриетта запала ему в душу (хотя сердце его билось только для Лил Осы), и он спросил у меня (у Анри), не имела ли я случая оценить свои (то есть Генриетты) достоинства. Оставалось только похвалить себя, и сестры за ужином хохотали до упаду над моим рассказом.
Решившись наконец выйти за порог Киприан‑хауса, я одевалась по обстоятельствам. На почте я бывала мужчиной (поскольку эти конторы известны своим негостеприимством по отношению к женщинам), палатки рыбных торговцев на Фултон‑стрит я тоже посещала в штанах (иначе меня бы обсчитали). Иногда я руководствовалась экономией. Отправившись в Парк– или Бауэри‑театр как мужчина, я была бы вынуждена покупать за доллар ложу, а женщин допускали на третий ярус за четвертак. С верхотуры я наблюдала за спектаклем или ревю на подмостках, но вокруг меня разыгрывались нередко более захватывающие сцены; Эли называл третий ярус «сплошным блядоходом», самые развязные из сестер занимались там у всех на виду своим ремеслом. Однажды в Бауэри мне пришлось повернуться спиной к соседу, потому что сидевшая с другого его бока nymphe du pavé шуровала перчаткой у него в штанах и сбитое масло обильно истекало из маслобойки.
Я присутствовала также, когда Хэл Гранди (большая любительница тернового джина) задрала юбки и пустила струю, метя в какую‑то шишку, сидевшую внизу. Что тут началось! Мы, из Киприан‑хауса (был вечер среды, и мы проголосовали за «выход в город»), спаслись от сурового допроса караульных только благодаря сообразительности Герцогини, которая, пока Хэл избавлялась от джина, собрала нас всех и повела домой мимо полиции, театралов, коммивояжеров, гуляк, мимо вечерней толпы, которая была нам в диковинку, потому что мы редко покидали наше надежное пристанище, Киприан‑хаус.

Да, я стала смотреть на Киприан‑хаус как на свой дом. Меж сестер я чувствовала себя так непринужденно, что почти забыла о тех, кто прежде составлял ma famille, весь мой мир. Я трусливо избегала Селии. И искала Себастьяну, ответы и спасение. Но вскоре я отказалась от них обеих, поскольку им не хватало места, слишком много внутри меня теснилось стыда и тайн, а душа закостенела от лжи… И все же, несмотря на все отречения, оставалась верной истина, с которой сталкивается каждый печальный путешественник. От себя не убежишь.
Я по‑прежнему писала Себастьяне, но она отвечала так редко, что трудно было назвать это correspondence. Один ее ответ приходился приблизительно на пять моих писем. Два или три письма я отправила Селии. Мне ужасно стыдно, однако сформулируем это так: похоже было, что она не получит моих писем, так как не осмелится явиться на почту. И когда мне наконец попала в руки местная газета – сент‑огастинская «Газетт», – я в самом деле нашла там в списке Лидди Колльер. Собственно, там обнаружилось и мое имя: Генри Колльер, – и я знала, что написать мне в Сент‑Огастин не мог никто, кроме Розали По. Быть может, письмо, в котором я извещала ее о своих планах, до нее не дошло. А может, что представлялось более вероятным, она неправильно меня поняла, хотя я недвусмысленно и ясно указывала: писать мне нужно на нью‑йоркский главпочтамт.
Обнаружив это, я обратилась к почтмейстеру Сент‑Огастина с просьбой переслать мне в Нью‑Йорк письма, ожидавшие моего возвращения, и аналогичным образом поступить с теми, что прибудут еще, и вложила в конверт пять долларов за хлопоты. Я не осмелилась попросить его доставить письма «Лидди» ей на дом, чтобы ее не расстраивать. К Эразмусу Футу тоже обращаться не стоило, так как временами он бывал не в меру любопытен. Взамен я решила снова написать Селии и подыскать частного гонца, который отнесет письмо прямо к ее двери – нашей двери. Но я этого так и не сделала. Поступок трусливый и жестокий! Оставить Селию в неведении о том, где я нахожусь и когда собираюсь вернуться. Закрыть глаза на зло, которое я причинила. Хватает ли у нее денег? Благополучна ли она – а если нет? А я не представляла себе, сумею ли наконец снять чары, которые на нее наложила. Не имела ни малейшего понятия… Я не только взлелеяла семена зла, брошенные в почву Бедлоу, я позволила всходам разрастись; сорный посев, что душит сердце.

Со временем Элифалет притерпелся ко мне, а я – к городу. Мы отправлялись с ним под ручку, с одной стороны Адалин, с другой – я. К счастью, оказалось, что мне не страшно. Теперь я чаще бывала женщиной, чем мужчиной. На это было две причины. Во‑первых, так мне больше нравилось, а во‑вторых, Эли предпочитал спутников в юбках, а не в панталонах. Втроем мы мерили шагами Третий и Пятый район. Мы держались подальше от больницы, потому что на дальнем ее конце находилась площадь Парадайз‑сквер, или Файв‑Пойнтс, где кишмя кишели сомнительные личности – пираты на отдыхе, падшие женщины, опускавшиеся все ниже, карманники, готовые вместе с часами прихватить и вашу жизнь. Я всего один раз рискнула туда заглянуть, уговорив Эли меня проводить. В мужской одежде мы пересекли площадь и вышли на речной берег, где шныряли по гальке крысы величиной с кошку и в верхних окнах таверн женщины заманивали посетителей соблазнительными позами. Каждый бордель на чем‑нибудь специализировался: на девушках, негритянках, мальчиках, переряженных или в обычном виде… но когда Эли спросил, не хочу ли я заглянуть в какое‑нибудь из заведений, я отказалась. И мы поспешили от Парадайз‑Сквер в места более приличные, а затем домой.
В качестве щегольски, если не шикарно, разодетого Генри (темно‑синий саржевый костюм, моя любимая жилетка из черного шелка, спереди застежки в виде жабы) я, совместно с Эли, выполняла множество поручений. У торговцев канцелярскими принадлежностями мы приобретали все, что требовалось ведьмам для их обширной переписки: чернила, перья, бумагу – для Лил Осы васильково‑голубую, для Лидии обычную, для Синди розовую, для Эжени кремовую с темно‑синим ободком. (Только сестрички и Адалин никому не писали.) Еще Эжени требовала чернила Карденио, которые заказывали в Бостоне. Эти бутылочки голубого стекла с филигранью выглядели как выросшие на письменном столе тюльпаны без стеблей. Все эти запасы мы заказывали за счет Герцогини.
После торговца канцелярией мы отправлялись напротив, на почту, которая располагалась в здании прежней Голландской церкви, где сохранились кафедра и другие детали церковной архитектуры. В первый раз я совершила там ужасную неловкость – одетая как Генри, отправилась к окошечку для женщин. К счастью, присутствующие мужчины стали шутить, а я, чтобы извинить свою ошибку, заговорила по‑французски. Собственно, когда я туда вошла, у меня в голове все смешалось. Было тепло. Ранняя весна тридцать первого года вроде бы. И все же я сомневалась в том, что меня лихорадит из‑за жары. Лишь позднее этому эпизоду нашлось объяснение; я узнала, что голландцы тогда вывозили со двора почты своих мертвецов, чтобы похоронить их в более подходящем месте. На меня повлияло присутствие смерти, потревоженных покойников, потому из моей головы выскочили нормы поведения (будь то для мужчин или для женщин), которые я всегда очень старалась соблюдать.
Поймите, я еще не примирилась с решением судьбы, обрекшим меня на альянс со смертью (впервые я узнала о нем в ричмондском театре, он же церковь, и вот сейчас столкнулась с ним вновь). Я знала, что мертвецы – когда их множество, неупокоенных – тянутся ко мне, да, но предпочитала это отрицать, равно как и многое другое. И таким образом оставалась беззащитной. Как и:
Тем вечером, когда состоялась вторая встреча – моя с мертвецами.
Мы с Адалин и Эли вышли в город (я – как Генриетта). Мы посмотрели спектакль в Парк‑театре, а потом пили и закусывали устрицами в Шекспир‑рефектори, где всегда полно народу. Был, помнится, конец весны или начало лета; поговаривали, что с запада, из Азии, до нас постепенно добирается какая‑то лихорадка или холера. Но какое мне было до этого дело? Как ведьма, я могла не опасаться ничего, кроме крови. Я желала одного: праздно провести время за праздной беседой, глотая устриц и заливая их шампанским.
Ранее в тот же день у нас состоялась доверительная беседа. Оказавшись перед меблированными комнатами на Дей‑стрит, первым его обиталищем в городе, Эли с содроганием произнес: «Нас было в комнате пять мальчиков», – он говорил о своей матери. Это была незамужняя женщина из Канады, и она умерла несколько лет назад от крови. Прибыв из Амхерстберга, Эли в подростковом возрасте служил клерком, однако, посетив впервые Киприан‑хаус и встретив Герцогиню, он ее «познал» (и как ведьму, и в библейском смысле) и остался на ночь в Киприан‑хаусе – первый мужчина, или, скорее, мальчик, там заночевавший.
Это признание побудило Адалин тоже заговорить о своем прошлом, где было мало хорошего. О штате Мэн она говорила, как Данте об аде. Она с сестрой родилась как будто от матери‑ведьмы, однако их мать не знала истинной природы ни своей, ни девочек. Девочки убежали из Огасты и прожили год в Бостоне со своей мистической сестрой, Ханой Блисс, затем сестра Адалин умерла от крови, сама же Адалин добралась до дома Герцогини.
Я поведала свою историю обрывисто, потому что не хотела ее вспоминать. Более того, меня глубоко опечалил рассказ Адалин: я не знала, что кровь может прийти к такой молодой девушке.
После невеселой беседы нас потянуло на духоподъемное зрелище и в ресторан, к ведерку с «пузырьковым» напитком и устрицам. Вслед за этим захотелось подурачиться. Под молодым месяцем мы на неверных ногах зашагали на север. К Гудзон‑сквер, где стали потешаться над обывателями, премило живущими в здешних миленьких домиках.
Но тут мною снова овладело какое‑то… беспокойство. Внутренняя дрожь и подавленность, какие бывают после плохих устриц, которым я эти ощущения и приписала. Но на той стороне площади я увидела кладбище Святого Иоанна и поняла, в чем дело. Сегодня я бы, конечно, повернула прочь. Тогда же, подзадориваемая спутниками, я отбросила мысли о покойниках и вслед за остальными двинулась меж могил. Эли заметил, что мне не по себе, но объяснил это тем, что я перебрала, а кроме того, «капризами», надетыми мною, как он сказал шутя, вместе с женским платьем. Насмешки вынудили меня идти дальше. Вспоминаю хижину могильщика. И за нею две свежие, неприбранные могилы, земля на которых еще должна была осесть. Там я и упала на освященную землю, так как покойники были невиновные люди, повешенные по ошибке, а такие всегда обладают большой силой.
На следующее утро я проснулась нездоровой. В голове гудело и от жалоб покойников, и – признаю и это – от вчерашних излишеств. Судя по всему, накануне я упала и меня не удавалось оживить. Адалин клялась, что у меня не было пульса. Тут Эли стащил повозку, на которой перевозили покойников, и на ней меня доставили в Киприан‑хаус.
Внезапно пробудившись, я увидела сестер, выстроившихся у моей постели. Меня привела в чувство Герцогиня при помощи нюхательных солей. Сару попросили приготовить кадку теплой воды, потому что на повозке не только мое платье, но и сама кожа пропитались трупным запахом. Я изложила собравшимся всю историю – от пожара в театре до Матансаса, а также не столь значительных случаев с покойниками в голландской церкви и на кладбище Святого Иоанна, – и было решено, что мы соберемся все вместе за полчаса до ужина и я, ради просвещения остальных, вновь перескажу эту историю в мельчайших подробностях. Это я и сделала перед столом, уставленным яствами, в обстановке, более пригодной для празднования, чем для исповеди. Некоторые сестры прихватили с собой свои книги и записывали по ходу рассказа. После ужина мы разошлись, потому что Герцогиня, из‑за плохого расположения звезд, опасалась в доме «бучи».
В комнатных играх я на этот раз не участвовала и к маскам не приближалась. Я удалилась на чердак поискать книгу какой‑нибудь другой сестры, тоже состоявшей в альянсе со смертью. Прислушивалась, не долетит ли до меня сопрано из «Палермо», но ничего не услышала.

38
«Шедевр»

Мы трое – Адалин, Эжени и я – предпочитали книги сексуальному практикуму Герцогини. У других не было причин завидовать нашему выбору, поскольку все остальные тоже имели право пользоваться библиотекой.
Часто я обнаруживала Эжени на чердаке, у окон, выходящих на Леонард‑стрит; она сидела за длинным столом из темного дерева, где сестры, случалось, вырезали свои инициалы, краткие заклинания и тому подобное – эдакая гостевая книга. Это место называли scriptorium, и в дневные часы здесь много раз копировали «Книги теней». Другие сестры предавались штудиям в одиночестве, заимствовали тома и уносили их к себе.
На полках из твердого дерева, с медными гравированными табличками (указателями предметов этой тщательно подобранной библиотеки), стояли сотни – нет, тысячи книг. Иные большие, иные маленькие; одни в свежих сафьяновых переплетах с меткой Герцогини, другие при касании словно бы выдыхали тебе в лицо воздух столетий. Предметы? Физиология преобразования. Фольклор. История. Изящная словесность Запада и изящная словесность Востока; благодаря этому разделению Герцогиня держала леди Мурасаки на безопасном расстоянии от де Сада. Имелись книги на знакомых мне языках и на таких, каких я никогда не встречала, – вроде санскрита. Книги о преданиях племени йоруба и о других религиях. Разумеется, множество книг о ведовском Ремесле: Альберт Великий, Джон Ди, Церковные буллы с осуждением тех или иных непокорных философов.
Но основу собрания составляли, конечно, «Книги теней». Расставлены они были и в географическом, и в алфавитном порядке: книги африканских ведьм (очень, надо сказать, интересные); книги двух сестер, живших в Апеннинских горах; книги одной покойной уже сестры, чьи дни прошли на берегах залива Бантри (эти четыре тома стояли отдельно, в стороне от записей других ирландских ведьм); книги сестер из Болгарии, из Каира, с Карпатских гор, из Китая (это была известная ведьма‑травница, на чьи труды имелось немало отсылок), с Кубы, из Дамаска, с островов Дании, из Эдинбурга (книга объединяла в себе книги разных ведьм горной Шотландии) и – да – Франции. Здесь я нашла полную копию книги Себастьяны д'Азур. На нескольких вклейках были воспроизведены портреты Себастьяны; даты на репродукциях стояли недавние, и подписаны картины были ее nom de plume, а точнее будет сказать, ее nom de… palette. Над табличкой с надписью «Разное: королевские дворы Европы» я нашла много книг, написанных современницами Себастьяны. Я с жадностью изучила те, в которых она упоминалась, и узнала о своей мистической сестре кое‑что новое; любопытнее всего было замечание, которое повторяли вновь и вновь разные ведьмы. Себастьяне следовало «отделаться» от своего спутника, Асмодея. Жаль, подумала я, что Себастьяна не последовала этому мудрому совету.
Я раздумывала над этими «Книгами теней», перечитывая бесчисленные записи и копируя их в собственную книгу… Однако признаюсь, пикантным соусом к этим штудиям служили живописатели эротики («Эрос» – было написано на табличке, относившейся к доброй половине полки), среди которых фигурировали, разумеется, и представители моей родной страны.
«Venus en rût», «L'École des filles», «Histoire de Dom B.» Латуша. Случалось, я вслух зачитывала отрывки Эжени, а также Адалин (для нее мы с креолкой по очереди переводили текст). Мы уговаривали Адалин тоже читать нам книги, что на английском. Она заливалась краской, но все же зачитывала выдержки из «Похотливого турка», «Признаний высокопоставленной дамы», «Собственного жизнеописания, составленного неким лакеем» и так далее. Особым успехом у читательниц, настоящих и прошлых, судя по захватанным страницам, пользовались «Мемуары женщины для утех», где некая мисс Фанни Хилл переходит из постели в постель и каждый раз на нее обрушиваются новые несчастья. Эта книга, написанная, чтобы вызывать у мужчин желания, у нас вызвала немало вопросов, так как в том, что касается… les jeux d'amour, Адалин была просвещена еще меньше меня. Временами пояснения давала Эжени, но в большинстве случаев приходилось обращаться к Лил Осе или Синди, благо обе они имели вкус к пикантной беседе. Таким образом, все мы получали уроки, а раз или два они даже подкреплялись примером. Однажды, когда мы с Адалин не могли постигнуть акробатику некой позиции, которую хвалил автор «Венеры», Лил Оса предложила: «Приходите сегодня к моей маске, я вам покажу»; и она показала, при участии мужчины, который заплатил еще раз, чтобы повторить этот трюк.
Но не подумайте, что наши умы были заняты только наслаждениями, иногда мы искали в книгах и уроки здравомыслия. Это бывало нелегко. В одном тексте, относящемся к прошлому столетию, мы совсем запутались, так что нам (вернее, мне, поскольку Адалин помалкивала) пришлось однажды за ужином воззвать о помощи сразу ко всем сестрам. Только так и удалось разобраться с Аристотелем.
Нет, не с тем самым Аристотелем. С другим. В его «Шедевре» (так, без ложной скромности, автор наименовал свою книгу) я почерпнула немало путаных – и путающих – мыслей.
– Верно ли, – обратилась я к сестрам, – что женщины прохладней мужчин?
– Кому это известно лучше, чем тебе? – спросила Синдерелла, и я должна была объяснить:
– Мои «особенности», когда – очень редко – выпадал случай испытать их на практике, умножали удовольствие, которое я не умею, не могу разложить на составные части.
(Enfin, я – это я и ничего другого не знала.)
Это заинтриговало сестер, и они потребовали новых подробностей. Я помотала головой.
– Не мое это дело – объяснять, в чем разница между обычными полами. – И, взяв в руки «Шедевр», я прочитала следующий загадочный пассаж: – По словам второго Аристотеля, «мужчины – пол более горячий, сухой, сильный; женщины, напротив, прохладней и влажнее».
Герцогиня на другом конце стола предположила:
– Думаю, это можно перевести так: что, по мнению мужчин, должно делаться часто, то, по мнению женщин, должно делаться хорошо. C'est tout.
С этим согласились все присутствующие, включая недовольного Элифалета.
Ведьмы бурно запротестовали в ответ на рассуждения Аристотеля о «влиянии луны на механизм менструаций»: «Девочкам кровь нужна для роста; когда наступает зрелость, алой жидкости образуется избыток. В согласии с лунными фазами, каждый месяц происходит ее выделение».
Особенный ропот у сестер вызвали его следующие слова: «У женщин сангвинического темперамента оно приходится на первую лунную четверть, холерического – на вторую, меланхолического – на третью и так далее».
– Да? – удивилась Лил Оса. – Дурак он, вот он кто! Глянешь на белье, на календарь и можешь сказать, у кого какой темперамент? А что там дальше у него говорится?
Я зачитала утверждение, нелепость которого была очевидна даже мне, и ведьмы дружно рассмеялись.
– Он пишет: «Готовясь к пылким объятиям, каждый любовник должен оглядеть Пригожие Красы другого; но прежде следует наполнить желудок моллюсками, вином, снедью одновременно соленой и пряной, ибо она дает телу жизненные соки».
– Ну ладно, – наивно хлопая глазами, заметила Джен. – Если моллюски – это устрицы, тут он прав.
– Употребить лучше все, что угодно, только не эту книгу… – вмешалась Лил Оса. – Пригожие Красы, так он выразился? Пусть бы отложил перо, расстегнул пуговицы да посмотрел. В петушках, конечно, есть что‑то развлекательное, без них я бы скучала, но «пригожие»? Дудки.
– Это ерунда. – Все повернулись к Герцогине и замолчали. – Тебе, Аш, нужно попрощаться здесь со своей робостью. Я бы этого хотела. Ты ведь знаешь, что у нас тебя никто не обидит и никто не осудит. Знаешь?
Я подтвердила.
– Я слышу, прямо‑таки слышу вопросы, что теснятся у тебя в мозгу. Задай их. Давай, потому что, пока мы тут беседуем, в городе наливаются несгибаемой силой девять красавчиков, готовясь явиться этим вечером к нашему порогу.
– Девять? – послышались вопросы.
– Да, девять. Лил Оса ждет сегодня, кроме своего Бертиса, еще двух кавалеров.
Ирландская сестра жеманно отвернула личико, но затем призналась, что ею двигало:
– За этот вечер я заработаю двадцать долларов, миледи.
Сестры выразили свое одобрение аплодисментами, но Герцогиня их утихомирила, постучав кольцом по столу.
– Скоро нужно будет идти в гостиную… Аш?
Мне в самом деле было что спросить. Если двоих соединяет не похоть, а любовь, что происходит, когда они встречаются? Существует каждый отдельно или как половинка другого? И если представить себе мужчину и женщину как две вехи на дороге, то где на этой дороге место для меня? Но эти вопросы я задавать не стала, боясь показаться дурочкой, а обратилась к своей книге, куда заносила много странностей и непонятностей. Для начала я прочитала выдержку из Аштоновой «Книги природы».
– «Мужчины, – начала я, – переживают оргазм так сильно, что теряют всякое понятие об окружающем и становятся совершенно к нему бесчувственны».
– Эли? – вопросила Герцогиня.
– Все верно. – Эли подмигнул ведьмам и улыбнулся хозяйке.
– По мне, так мужчины бесчувственны почти всегда, – предположила Лидия Смэш.
– Ну да, – подхватила Лил Оса, – что ж они, не вылазят из оргазма?
– Не вылезают, – поправила ее Герцогиня.
– «Что до женщин, – прочитала я, – то они не во всех случаях испытывают оргазм…».
– Печально, но факт, – подтвердила ирландка. – Но я, заметьте, всегда кончаю, если сама плачу за удовольствие.
Сара тем временем подавала на стол – цыпленка в вишневом соусе, сколько мне помнится.
У меня не было аппетита, и я читала дальше, непрестанно раздумывая о том, какое удовольствие испытываю при разрядке: мужское, женское или оба вместе.
– «А некоторые женщины с холодным темпераментом вообще не знают, что такое оргазм, поскольку никогда его не испытывали».
– Верно. – Это было одно из редких замечаний, отпущенных Эжени, которую данный предмет не очень занимал.
– Среди нас, держу пари, таких нет, – вмешалась Фанни. – Мы с сестрой чего только не нагляделись в этом доме через маски. Каждой случалось раз‑другой сомлеть.
Смех. Приближаясь к интересовавшему меня вопросу, я продолжала читать:
– «Но если женщина достигает оргазма, он бывает, как правило, более сильным, чем у противоположного пола, и сопровождается содроганиями, непроизвольными криками и…».
– Послушайте, – начала Лил Оса, поднимая бокал. – Послушайте, сестры, был у меня как‑то кавалер – хотите знать имя, гоните четвертак, – он так умел меня завести что своим орудием, что языком, что пальцем – верьте не верьте, я ни рук, ни ног своих не чуяла, словно как они вовсе отвалились. А однажды я так сомлела… – Лил Оса помедлила, глядя на Герцогиню, словно ждала выговора, хотя, по правде, на него не рассчитывала. – Однажды – клянусь, Герцогиня, я не была себе хозяйка… Однажды я так зашлась, что показала глаз, и кавалер чуть не сбежал с перепугу! Спрашивает: «Что это на тебя нашло, девочка?» А я ему: «Это я сама на себя нашла, неужто не понял, дурачок?»
– Я знаю, о ком ты говоришь, – улыбнулась Герцогиня. – Сама имела удовольствие, хотя он стар, разбогател и пахнет затхлостью. Но ты все же поберегись, если он…
– Не тревожьтесь, Герцогиня, я позаботилась о том, чтобы он перед уходом хлебнул Синдереллиного напитка забвения.
– Очень хорошо, – кивнула Герцогиня и обратилась ко мне: – Аш, дорогая, не будешь ли ты так добра…
– Я сама не знаю своей природы, – прервала я Герцогиню, и тут из меня хлынул поток. Слова, какие я никогда не осмеливалась произносить, сопровождались, конечно, соленым водопадом слез. – Я… я ублажаю себя обоими способами, в обоих местах, но где‑то в книгах… eh bien, не где‑то, а повсюду, упоминается о грехе Онана; как нужно удерживать свою руку, дабы не нарушить баланс гуморов и не навлечь на себя лихорадку, которая иссушит мозг и глаза, лишит разума и зрения, а также…
– Чушь!
– Будь это так, – вмешалась еще одна из сестер, – мы бы всего давно лишились. Разума и зрения то есть.
Я продолжала бессвязную речь:
– Я читала о похоти и о любовном удовлетворении. Знакомилась с тем, что наука и философия думают о теле и о сердце. Но по‑прежнему… по‑прежнему ничего не знаю. – Оборвав себя, я выпалила: – И я покинула в несчастье женщину, которую люблю!
– Ты говоришь о той, зачарованной? – спросила Герцогиня.
Я кивнула, но не добавила, что меня беспокоят не одни только чары. Я не понимала, почему вообще так поступила. Любила ли я Селию, то есть продолжала ли ее любить? Или мною руководило одиночество, отмеченная Платоном глубокая потребность быть не одному? Или нас уже двое и я являюсь выжившим представителем старинной расы, о которой говорил Аристофан в «Пире» – разлученные мужская и женская половина ищут друг друга? Если так, мне незачем искать и привязывать к себе кого‑то другого? Что я – уже целое или обречена навеки быть половиной?.. Ни одну из этих мыслей я не могла выразить вслух. Вместо этого я плакала, и со всех концов стола мне протягивали платки.
– Она мне доверяла, – всхлипнула я, – а я… я…
– Будь добра, обратись за сведениями к Эжени. Что касается чар и подобного, ей среди нас нет равных. Настоящая чародейка.
Все сестры согласно закивали. Взглянув на Эжени, я увидела, что верхняя губа у нее вот так вздернута – в улыбке?
– Более того, – продолжала Герцогиня, – в том, что касается любви, не доверяй своему любимому Байрону. Он замутил немало неопытных умов. А по поводу причуд любви – их нельзя изучить с чьих‑то слов; либо сам поймешь, либо нет. Испытание огнем, вот что это такое. Но похоть? Практика любви, ее близкое к бесконечности выражение? Чего я и добиваюсь: внушить это всем ведьмам, которых присылают в Киприан‑хаус.
– Вот мой указ, – заговорила Герцогиня позднее. Тем временем был подан десерт, но все уже отложили в сторону крохотные двузубые вилочки. – В следующую среду, на очередном ведьмином вечере, мы соберемся на чердаке – и вот зачем. Мы лишим этих двоих их… невинности, так следует выразиться?
– Адалин, дорогая, – продолжила Герцогиня. – Боюсь, твой час пришел; уж не обижайся.
Раздался смех, и я не впервые задала себе вопрос: а может, Герцогиня недолюбливает Адалин?
– Что до тебя, Аш, то ты помешана на книгах и только доза жизни, чувственности, вправит тебе мозги. Может, тогда ты разберешься, что такое любовь, а где ее нет, а?
Вот так, сестры, готовьтесь к следующей среде. – Тут Герцогиня встала из‑за стола. За нею потянулись ведьмы Киприан‑хауса; в комнате остались только мы трое: Адалин, Эжени и я.
Все молчали, Я заметила, что Адалин плачет. Она отвернулась. Потом она встала и кинулась в вестибюль, к лестнице. Мне предстояло одной прислуживать Герцогине этим вечером. Адалин удалилась в свои комнаты и не отвечала на мой настойчивый стук.
Когда мы остались вдвоем, Эжени (la vaudouienne) предложила мне подсесть поближе и выплакаться от души.

39
Поклонники старый и новый

В субботу перед той самой средой Герцогиня объявила, что «действие переносится» в красную гостиную; это указывало на особый характер вечера. Тот или иной.
За несколько дней до этого Адалин начала разговаривать сухим тоном; когда я к ней обращалась, она меня обрывала. Она сидела у себя и избегала встреч. Я проводила время с Эжени, которая взялась руководить моим изучением библиотеки Киприан‑хауса; она прожила здесь почти год и сделала добрых пять томов выписок. Кроме того, я позволила себе немного отвлечься, погрузившись в сочинение леди Блессингтон «Жизнь Байрона» (стараясь не засветиться перед Герцогиней, которая предостерегала по поводу Байрона). Истощив запас эротических книг, я обратилась к Блессингтон в надежде получить подобие романа. И все это время я, конечно, с немалыми опасениями думала о предстоящей среде.
Беспокойные мысли так меня донимали, что, когда Эли предложил прогулку по окрестностям, я отказалась. Несомненно, он сообщил об этом Герцогине; в очередной раз призвав меня к себе, она, как мне почудилось, постаралась развеять мою тревогу.
В субботу вечером мы собрались в красной гостиной. Герцогиня блистала в угольно‑черных шелках, которые подчеркивали белизну ее кожи, придавая ей – можно ли так сказать? – родство с фиалкой. В самом деле через кожу просвечивали сосуды, в которых циркулировала кровь; из красных кружков в центре грудей расходились бледные‑пребледные голубые жилки, похожие на трещинки во льду. Весь цвет был сосредоточен в губах, кончиках пальцев и грудей; и это были различные оттенки красного. Услышав зов, я прервала беседу с Лил Осой и Бертисом (его я успела уже обложить по двойной таксе за продолжительный поцелуй) и подошла к Герцогине, которая сидела на скамье у фортепьяно – с открытой крышкой оно напоминало большую летучую мышь, опустившуюся на пол гостиной. Эли стоял рядом с инструментом, за спиной Герцогини. Наверное, он еще не снял с нее покрывало; в самом деле нет, ведь главный гость еще не явился.
Герцогиня плавно переместилась на конец скамьи. Пианино за нами играло само по себе, словно по клавишам гуляли пальцы призрака. Но это был механизм, привидений в доме не было. Иначе бы я знала.
Мы сидели на скамье, оглядывая гостиную. Четверть часа назад сюда ввели девиц. Все, кроме, разумеется, Эжени и Адалин, собрались в этой комнате цвета крови за работой, за любовной игрой. В центре потолка, из лепной розетки, в рисунке которой опытный глаз различил бы любимую Герцогинину «коронованную вагину», свисала большая люстра. Когда требовалось зажечь свечи, нужно было пройти в угол и воспользоваться устройством, похожим на виселицу. В тот вечер засветить люстру было поручено как раз мне, и, подняв сооружение к потолку, я залюбовалась яркими огоньками, их игрой в рубиновых кристаллах, украшавших серебряное основание. Они походили на красные слезы. Нет, погодите, скажу лучше: люстра как бы плакала кровавыми слезами, и любопытный взгляд ждал, что они упадут. Если бы так случилось, на красной отделке этой, нечасто используемой гостиной (ковры, диваны и прочее) никто бы не заметил следов. В этом розовом свете мы с Герцогиней и рассматривали по очереди кавалеров и ведьм. Наконец она, наклонившись ко мне, произнесла:
– Мне показалось… это не более чем причуда воображения, что одна из сестер вскоре нас покинет.
– Не может быть, – воскликнула я, поскольку подумала, что жизнь в доме течет упорядоченно и за время моего пребывания никто из ведьм не поселился и не отбыл. – Кто это? Которая… которая из ведьм?
Моя тревога не встретила у Герцогини отклика; в ответ на неловкий вопрос она усмехнулась. И, щелкнув веером, добавила:
– Ничего особенного, дорогая. Сестры – осмелюсь ли назвать их дочерьми? – они… они приходят и уходят. – Повернувшись ко мне, она стрельнула глазом так мимолетно, что я уловила его уже на излете. И снова этот смех, такой утонченный и в то же время твердый – как железо, превращенное в филигрань. – И это, душечка, меня как раз устраивает… По данному поводу у меня возникает вопрос. Не пожелаешь ли ты занять освободившиеся апартаменты?
Запинаясь, я выложила правду: планов у меня нет, сколько пробуду, не знаю, собираюсь ли и когда… не знаю тоже. Enfin, где мое место? С этими менадами, среди этих сластолюбцев? Какие уроки, по замыслу Себастьяны, надлежало мне усвоить в Киприан‑хаусе? Так много вопросов, и…
– Да. Да, конечно, – пролепетала я испросила: – Но, Герцогиня… если я вселюсь в апартаменты, это предполагает… предполагает…
– Конечно, если пожелаешь сама. Но, дорогая Аш, можно, я скажу начистоту?
– Пожалуйста.
– Боюсь… боюсь, при твоих особенностях как бы нам не лишиться доходов.
Мы повернулись друг к другу. Встретились взглядами. Расхохотались и так крепко обнялись, что и сестры, и кавалеры замерли и уставились на нас.
– Отыщутся, конечно, и такие, – продолжила Герцогиня, – кому твои разносторонние дарования придутся по вкусу, но я отнюдь не уверена, что подобные личности желательны в наших респектабельных гостиных, tu comprends?
Я поняла. Более того, ни природная склонность, ни алчность, ни нужда не побуждали меня… заняться этим ремеслом. Мой вздох облегчения обозначил бы это достаточно недвусмысленно, если бы Герцогиня хоть сколько‑нибудь сомневалась.
Я поблагодарила Герцогиню и сказала, что подумаю о ее любезном предложении, а затем, молча сидя рядом с ней, принялась оглядывать сестер и гадать, кто из них покинет Киприанхаус и как скоро. Я не успела зайти далеко в своих предположениях (задумалась о Лил Осе или Лидии – не скопилось ли у них достаточно денег), так как дверь красной гостиной внезапно скользнула в сторону и Сара впустила гостя – одного из немногих, кто заслуживал приема в этом парадном помещении.
Не имею права называть его имя, но этот человек следовал в юности дуэльному кодексу, и из‑за его пули молодая республика лишилась некоего известного федералиста; он же предстал в Ричмонде перед судом за государственную измену, и тот самый Джон Маршалл, что взирал на меня в церкви Поминовения, вынес ему оправдательный приговор. Седой, статный для своих семидесяти пяти или восьмидесяти лет, он улыбался Герцогине. Кавалеры, все как один, посерьезнели и притихли. Пианино продолжало играть, и под его бренчанье легкой, я бы сказала, летящей походкой в гостиную вступил тот, кого я обозначу инициалами со звездочками: А**** Б***.
Я узнала его не по лицу а, скорее, по титулу, так как Герцогиня произнесла: «Добро пожаловать, господин вице‑президент» – и протянула унизанную кольцами руку. Только тут я осознала, что нахожусь в обществе Аарона Берра и…
О, merde! Вырвалось все‑таки, а я терпеть не могу пачкать книгу, выскабливая чернильную запись. Ладно, так тому и быть. Да, в тот вечер Киприан‑хаус посетил сам Аарон Берр, и явился он туда не в первый раз; я поняла это по его глубокому поклону и приветствию:
– Моя Аспазия, Сафо, моя Фрина, давненько не бывал я в этих благословенных чертогах.
– Аарон, дорогой, – Герцогинин локоть незаметно въехал миг в бок, – вы представить себе не можете, что за благословение сошло на мои чертоги. Ваша супруга… Где она нынче пребывает?
Берр не услышал этот вопрос, словно в нем заключалось что‑то неприличное.
– Нынче, Линор, я склоняю колени перед вами.
И в самом деле он опустился на одно колено, Эли тем временем шагнул вперед. Фишю Герцогини была отстегнута и дань принесена. Герцогиня качнулась ко мне, и я должна была ее поддержать, наблюдая, как старик коснулся поцелуем ее груди, а вернее, к ней присосался. Губы у него были иссохшие, длинный розовый язык заострен на конце, так что мне пришло на ум сравнение с собачьим органом и я так широко улыбнулась, что сам вице‑президент не мог не ухмыльнуться в ответ. Герцогиня на меня шикнула, хотя, конечно, вслух я ничего не произнесла.
К принесенной дани Берр сделал добавку. Он вынул из парчовой жилетки крохотный мешочек красного бархата и оттуда, в свою очередь, извлек кольцо. В этом кольце, сказал он, «карат как кроликов в садке». Кольцо в самом деле было большое, и село оно на указательный палец Герцогининой левой руки, над ободком с рядом пресноводных жемчужин. «Это не более чем пустячное приношение моей прежней Линор», – пояснил он. Оплаченное, как я узнала впоследствии, его «нынешней» женой, вдовой Джумел, женщиной с сомнительной репутацией; некогда она занималась тем же ремеслом, что и Герцогиня, но впоследствии приобрела внушительное богатство и известность. Брак этот оказался несчастливым; мадам Джумел заключила с Берром сделку: ее деньги в обмен на его славное (или бесславное) имя, но через несколько лет, когда он лежал на смертном одре, она с ним развелась.
– Я так благодарна тебе, Аарон, – защебетала Герцогиня, – так благодарна.
Что касается ее благодарности… ну ладно. Еще до назначенного часа Герцогиня отослала из красной гостиной всех, включая Эли, который, как мне показалось, задвинул дверь с протестующим хлопком. Что до меня, то я радовалась позволению вернуться в ателье; мне нисколько не хотелось наблюдать – через маску или другими средствами – за тем, как престарелый Аарон Берр умножит принесенные Герцогине дары.

В воскресенье, понедельник и вторник suivants я одна прислуживала Герцогине в фиолетовой гостиной; Адалин не показывалась на глаза и даже питалась не в столовой, а у себя. Незадолго до нашей среды Герцогиня велела мне вечерами переходить от маски к маске и искать мужчину, которым бы я восхитилась. Нужен мужчина, сказала она. Мужчина, которого мы используем, а потом, при помощи Синдереллиного вина, заставим его молчать.
Выполняя указание, я высматривала такого мужчину, но то, что я видела, мне не нравилось.
Бертис. Бертис, по четыре вечера из каждых шести. Бертис, выпотрошенный Лил Осой, которая почти убедила меня в том, что любит юношу. Однажды я наблюдала, как он зачитывал Лил Осе признание в любви, то есть он упорядочил свои мысли и затиснул их (как колбасу) в несколько метрических строчек. К тому же он одарил Лил Осу своим миниатюрным портретом, заказанным у мистера Пила (Рембрандта Пила), студия которого располагалась в двух кварталах от Киприан‑хауса. Благодаря этому подношению любовный спектакль с возвышенного тона скатился на вульгарный. От этого фарса мне сделалось грустно, и я перестала подходить к маске Лил Осы, когда в ее покоях был Бертис. И еще я стала меньше любить Лил Осу, уж слишком беззащитную она избрала себе жертву. Герцогиня сказала об этом недалеком юноше: «Похоже, у него в голове живут только две идеи, и размножиться они не собираются».
Итак, я искала теперь другую «любовную машину», у других масок. Видела, как Ларусс принимала зрелого мужчину, не лишенного притягательности; однако он больше говорил, чем делал, а кроме того, нуждался, чтобы извергнуть семя… в белом перышке. Этим пером (вздохните о бедной цапле, расставшейся с ним ради подобной надобности) Лидия нехотя щекотала резервуар кавалера, а также некое отверстие, расположенное южнее. Фанни и Джен за сутки до нашего ритуального вечера тоже прибегали к реквизиту. Реквизиту не столь безобидному – такими коваными изделиями, наверное, пользуются на конюшне. Понадобился он плотному итальянцу, который так громко и настойчиво разговаривал на своем языке, что довел Джен до слез, после чего Фанни пришлось одной… скакать на итальянце домой, скажем так. (После расчета с Герцогиней итальянец – тенор на службе у мистера Палермо – получил назад свою carte de visite и таким образом лишился права повторного посещения. Он выругал Герцогиню по‑итальянски, она вернула оскорбления с процентами, тоже на итальянском, и только затем позволила вмешаться Эли; тот надавал итальянцу по жирному затылку и вытолкал его на тротуар.)
Были и другие, с определенными отличительными чертами: пылкость, приятный оттенок глаз, стройные конечности или удачный покрой платья; и все же не встретилось ни одного, чье имя я могла бы назвать Герцогине.
Подошло утро среды, а ни один подходящий кавалер у нас не появлялся. Я набросала короткий список кандидатов, однако под конец была вынуждена признать, что на самом деле он еще короче и включает в себя только одно имя: Элифалет Риндерз.
Рано утром я подала свой запрос.
С некоторых пор у нас с Герцогиней повелось, что по средам (когда Герцогиня не ходила в город и не занималась обычной рутиной) я сидела у ее кровати, а она, углубившись в бухгалтерскую книгу, подсчитывала прибыль за прошлую неделю; она ничего не имела непосредственно от услуг, оказываемых сестрами, однако все платежи сходились к ней и распределялись ею, и за хлопоты она взимала некий процент, о размере которого никто не спрашивал. От нее я научилась многим приемам ведения бизнеса, белого и серого. Я ни на что не намекаю. Она была честным человеком. И все же она умела находить в каждой монете третью сторону и оборачивать ее себе на пользу.
Пока мы работали над цифрами, Эли спал рядом с Герцогиней, опирая спину на целый олимп черных подушек. Мне стоило труда удерживать взгляд на колонках с цифрами (Герцогиня любила иногда меня помытарить), не обращая его на спящего… Догадывалась ли Герцогиня, чьих услуг я желала этим вечером? Наверное, но с другой стороны, я и сама не сразу это поняла, так что, быть может, в моем уме нельзя было прочесть ничего, кроме растерянности.
Наконец пришло время высказаться, и без промедления. Эли беспокойно ворочался на черных шелковых простынях (отделка покоев Герцогини, примыкавших к красной гостиной, была сплошь черная, местами с золотой китайской росписью; черные драпировки, черные коврики, черные простыни…), открывая себя то в одном виде, то в другом и…
– Герцогиня? – начала я.
– Да? – Она не подняла взгляд от гроссбуха.
– Я бы хотела знать… – И я выложила все про запрос, который она, наверное, не одобрит и прочее. – Я бы хотела знать…
– Элифалет? – внезапно спросила Герцогиня. – Мой Элифалет?
– Да. Я хотела знать…
– Да, дорогая. Слышу, что тебе хотелось бы знать… И, по правде, меня это немного оглушило. – Она ненадолго задумалась. Провела карандашиком по плечу спящего юноши и тоже, в свою очередь, задалась вопросом, который и выговорила вслух: – Ну и какая от этого может быть беда?.. Ну хорошо.
Вместо благодарности я рассказала, что не нашла никого, достойного стоять с ним рядом, что если мне назначено вкусить с кем‑то наслаждение, то пусть это будет человек, которого я знаю и ценю…
– Помолчи, Аш. Ты уже получила от меня позволение.
– Нужно будет и позволение Эли?
Вместо ответа Герцогиня отложила гроссбух в сторону. Посмотрела на юношу и тронула его лоб. (Только тут я заметила, что Герцогиня спала без колец. И – о ужас – они обнаружились тут же, на растопыренных пальцах, которые торчали из столешницы; это были настоящие, человеческие руки, покрытые шеллаком.)
– Позволение? Нет, просить не нужно. Его воля совпадает с моей. Но разумно будет заручиться его… содействием. – Она улыбнулась, и улыбка долго не сходила с ее лица.
Выйдя от Герцогини, я с удивлением заметила Адалин, которая в грубом платье спускалась по центральной лестнице, неся в руках два ночных горшка. Кто поручил ей этот низкий труд? Прежде я отводила ей второе место в иерархии сестер.
Я уставилась на нее; меня осенило: это Адалин собиралась нас покинуть. Так оно и случилось, в тот же день и почти без слов прощания. О ее уходе объявила Герцогиня (как раз в день нашей инициации, заметьте) сестрам, явившимся на ранний ужин. «Не все ведьмы, проходящие через Киприан‑хаус, умеют с ним ужиться». Бедная Адалин, подумала я; она и в буквальном смысле была бедная и не имела средств, чтобы уехать. (За черную работу в последние дни она, вероятно, получила достаточно на пропитание и немного еще.) Позднее мне стало стыдно, что я не поделилась с нею деньгами, присланными мне Себастьяной. Просто, когда эта мысль пришла мне в голову, было поздно – она уже ушла. Оставалось только тревожиться и гадать, куда направилась Адалин: на север, в Бостон или дальше?
В ту среду часы Киприан‑хауса тикали вдвое быстрее, чем обычно; помню, все мы собрались на чердаке. А засим начался ритуал, в центре которого был не кто иной, как я.

40
Я прохожу инициацию

Завершение было приятным, и последовало оно за обрядами раздевания, омовения, заклинаний и прочего, в которых приняли участие все сестры. Они пришли en déshabille – в белых батистовых сорочках, простоволосые, почти без украшений.
Синдерелла перелила вино в графин, потом разлила по рюмкам. Это была не летейская смесь, а другая, которая сводит все чувства в одно – сенсориум ведьмы. Вкус у вина был изысканный. Лил Оса принесла от себя музыкальную шкатулку, ключ от которой она доверила Эжени. Та должна была заводить шкатулку в ходе ритуала; Эжени не участвовала в действе и сидела, одетая, в темном углу рядом с Герцогиней. Обе они не вставали со своих siège, хотя Герцогиня…
Герцогиня (ее черные распущенные волосы достигали талии, груди, как обычно, были обнажены, черное шелковое платье с изящной отделкой мерцало в свете свечей)… Герцогиня точно перемещалась у себя на кушетке, хотя не покидала ее. Вид Элифалета за ритуальным действом ее зачаровал. Об этом свидетельствовали движения ее пальцев (на них не было колец); они блуждали по груди, добрались до нижних уст, проникли внутрь, где были заменены в конце концов искусственным членом, то есть жезлом с яйцевидной головкой, покрытой сусальным золотом.
Подробности оставлю в стороне, чтобы не превращать свое перо в орудие похоти, схожее с инструментом удовольствий, которым пользовалась Герцогиня.
…Впрочем, малую часть таковых подробностей привести все же придется.
Тем вечером в ателье я полной мерой вкусила любовных утех, не испытав при этом никаких огорчений, связанных с любовью. Это была чистая страсть. В самом деле, я вкусила страсти во всей ее чистоте. И поняла: любовный акт не так важен.
О, поймите меня правильно, я взяла от акта все, что полагалось. Причем жадно… Но любовь? Нет, этой пряности в блюде не было; и оно получилось пресноватым. Если не само блюдо, то, скажем, послевкусие, потому что воспоминания мои окрашены печалью.
Да, Эли, взошедший наконец по лестнице уже в «готовности», вел себя безупречно. Его член, даже не в высшей точке подъема, отбрасывал кривую тень на всю длину бедра, и это зрелище, конечно, меня расшевелило. Еще он на деле дал понять (начав со смачного поцелуя, от которого у меня даже заболели губы), что не просто оказывает мне услугу. Он намерен насладиться и не собирается после просить прощения.
И вот это началось. Эли пришел, без тени смущения сбросил с себя одежду и, как сказано, меня поцеловал. Он переводил взгляд то на меня, то на Герцогиню. Из разомкнутого кольца сестер, окружавших постель (застеленная перьевым матрасом и белым бельем, она была как театральные подмостки и стояла, для удобства зрителей, наклонно), вышли наконец Фанни и Джен. Сестры сняли с меня сорочку. Я осталась разоблаченной. С секретом всей жизни расстаться труднее, чем с сорочкой, – помню, как пыталась прикрыться, там, и там, и всюду,  одними только ладонями. «Прекрати», – остановила меня Герцогиня.
Я уронила руки. Высоко вздернула подбородок. Буду терпеть.
Сестры помогли мне успокоиться. Одна за другой они обошли кругом нас с Эли (мы стояли на платформе неподвижно, как идолы), и каждая на свой манер – кто бальзамом, кто жестом – благословила нам какую‑нибудь часть тела. Бесстыжую Лил Осу Герцогиня, щелкнув языком, отозвала от Эли – ирландская ведьма принялась мерить ладонью длину его орудия и наклонилась, чтобы его заглотнуть. Меня еще раньше охватила дрожь, хотя на чердаке было не холодно, но я уже успела согреться благодаря бальзамам и проходившей мимо процессии, а также многочисленным свечам, установленным вокруг матраса, на который нам наконец велели опуститься.
Лежа ничком, я была подвергнута осмотру, и дальнейшая сцена имела характер не страстный, а познавательный. Сестры тянулись к моим сверхкомплектным атрибутам, поднимали их, теребили, встряхивали… и, надо полагать, извлекали некоторые уроки. Ни одна, разумеется, прежде не видела ничего подобного. Они говорили об этом вслух, но в необидных выражениях. Это было не столько праздное, сколько научное любопытство; сестры как будто спрашивали себя: как мне наилучшим образом распорядиться этим… этим добром?  Некоторые давали советы Эли. Другие задавали мне вопросы, на которые я по мере возможности отвечала, но чаще ответить было нечего, и я признавалась: не знаю. И они относились очень сочувственно и еще больше старались помочь мне познать себя.
Вскоре меня тесно обступили; с вопросами и рассуждениями было покончено. Заработали губы, хотя с них не слетало ни слова. А также пальцы, но обличающих жестов, как бывало со мной в прошлом, я не увидела. Меня признали состоятельной – как женщину, как мужчину и как ведьму.
Лил Оса, Фанни, Синди и Лидия приготовили меня для Эли; хотя священник лишил меня девственности, отверстие мое было непривычно к проникновениям. Или, как ввернула с обычной для нее бесцеремонностью Лил Оса, оно было «как лягушачья задница, то есть напрочь заросшее». И она первая погрузила в него пальцы, опустив их прежде в сосудец, стоявший перед кроватью, – медную мисочку, которую Эжени наполнила очищенной дождевой водой и жирной, клейкой смолой, о происхождении которой я не буду гадать. Что до Элифалета, то он, опираясь коленями на алую подушку и задом на свои пятки, демонстрировал высокую степень готовности; яички уже спрятались в соответствующую ямку, а половой признак отвердел, как рог.
Со временем я начала приспосабливаться. Это не фигуральное выражение, миновал почти час (под благословения и потоки вина), на протяжении которого мне помогали приспособиться, используя для этого палки, сначала тоненькие, потом все толще. Одни из полированного дерева, другие из резины. Резные и гладкие. Кривые и прямые. От одних было приятно, от других больно. Когда тянущая, разрывающая боль сделалась невыносимой, Эжени дала мне брикет фернамбука, который я крепко прикусила. Но мне не позволялось уклоняться от искусственных фаллосов, и от Эли тоже.
…Эли. Который пришел, чтобы взять меня. Много раз. Пока другие, отойдя, наблюдали.
Сестры требовали разнообразия. Эли подчинялся. Сквозь трели музыкальной шкатулки до меня донеслись стоны Герцогини. Я видела ее: голова Герцогини покоилась на груди Эжени, креолка нежила ее, гладя по бледному лбу. С пола у ног Герцогини поднималась время от времени Сара, чтобы ублажить хозяйку ее любимым кушаньем. Я наблюдала, как Эжени поднесла к накрашенным губам Герцогини тонкую чашку, угощая ее не вином, как нас, а «усладительным чаем» – настоянным на кантаридах (это, как я понимаю, шпанские мушки) и с цитрусовым ароматом. Чай употреблялся еще для одной надобности. Им Герцогиня запивала печенье, которое готовила – исключительно для нее – Сара, и в состав этого печенья… Никак не решусь назвать основной ингредиент, до сих пор я о нем молчала. Увы, в тесте Сара запекала семя, собранное в комнатах ведьм. Герцогиня утверждала, что сильна именно благодаря печенью. Присутствовал в печенье и мышьяк, который обеспечивал Герцогине белизну лица. Печенье хранилось в продуктовой кладовой под замком, хотя ни одна ведьма в Киприан‑хаусе и помыслить не могла о том, чтобы покуситься на Герцогинино печенье.

Прошел уже не один час с тех пор, как меня водрузили на перьевую постель, и мне было приятно лежать в покойной, пассивной позе. «Так будет удобней», – пояснила Фанни, согнула мои ноги в коленях и развела их, предлагая меня Элифалету, как прежде предлагала свою сестру торговцам шелком. С каждой минутой и с каждым дюймом боль растворялась, уступая место удовольствию, как соль растворяется в вине; и вот Эли представился мне похотливым зверем (только он все время улыбался), мнущим мои женские органы. По обе стороны от меня сидели Джен и Синдерелла, которые занимались моими мужскими органами; одна поглаживала мою твердеющую плоть, другая поднимала мошонку, потому что – нагая и бесстыдная истина совокупления! – она нависала над вагиной (простите за специфический язык Киприан‑хауса, но не хочу пускаться в пространные иносказания) и помешала бы Элифалету. Кроме того, на своем, отведенном природой месте мошонка закрывала бы клитор, а этого Синдерелла допустить не могла, так как ей было интересно, как увлажняются и те мои части, и эти. К этому ее подстрекала Лил Оса, которая держала палец на меньшем выступе, в то время как Синди занималась большим.
Они стали о чем‑то переговариваться, но я плохо слышала, потому что… мне было не до того. Но вскоре их намерения вышли наружу: малютка Лил Оса запрыгнула на мой член. Результат был столь необычен, что все зааплодировали – Элифалет был во мне, а я – в Лил Осе.
Скоро мы трое достигли точки плавления. И дальше все, что полагается: трепет, судороги, излив, разрядка.
Прежде я не знала, как мне повезло с возможностью «двойного излива» (термин придумала Синдерелла), связанной с моей двойственной природой. Но в тот вечер это стало мне очевидно, поскольку все присутствующие имели возможность сравнить мои чувства с чувствами моих компаньонов, Элифалета и Лил Осы. Короче, было признано, что мне досталось двойное благословение. Далее было замечено, что, поскольку мое путешествие к экстазу было вдвое более далеким и быстрым, чем у них, то – естественное предположение – возврат мой также вдвое затянется. В самом деле, я лежала пластом, опустошенная и бесчувственная, почти ничего не слыша.
Принесли вино, печенье. (Не Герцогинино, другое.) Не забыли и про воду для умывания. Некоторые сестры оделись, но Эли не стал себя прятать. Между тем меня привел в чувство случайно услышанный вопрос: способна ли я зачать? Разумеется, ответить не мог никто, кроме меня. Все ждали, но у меня, разумеется, не было ни малейшего понятия, и я пожала плечами. И тут меня внезапно бросило в дрожь, когда мне пришел на ум второй вопрос, не нуждавшийся в том, чтобы задавать его вслух. Что, если я уже зачала от Эли, который выпустил в меня свое семя?
Я попросила Лил Осу приготовить мне такое же промывание, каким она уже воспользовалась сама, ей ведь тоже досталось семя – мое. Мать и отец… я сделаюсь и тем и другим? Возможно ли?.. Как бы то ни было, Эрос был изгнан; забыв о стыде, я, перед всеми собравшимися, взялась за промывание. Жидкость состояла из сульфата цинка, квасцов, поташа и солей для вытравливания семени, и вводить ее нужно было спринцовкой.

Облегчение. И опустошенность, настоящая и глубокая, от которой есть лишь одно средство – сон, целебный сон.
Но нас не собирались отпускать. Нет, вечер продолжился, Герцогиня вышла вперед и завела беседу. Открыли окна и впустили на чердак ночные ветерки – освежить воздух, спертый и пропахший любовным духом. Зажгли куренья, с клубами красно‑серого дыма к потолку стремился аромат. Кто‑то о чем‑то спросил, кто‑то ответил, речь зашла о Востоке. Герцогиня попросила Эжени снять с верхней полки с указателем «Аравия» какой‑то том и с пылкостью знатока стала читать. Она говорила о любовных обыкновениях, какие… Увы, эта тема была мне интересна, и я ожила. Беседа подтолкнула остальных к действиям. Половая акробатика пошла по второму кругу; мы воспроизводили приемы, не один век доставлявшие удовольствие нашим восточным сестрам, начиная с Шехерезады. Нет, это не был практикум. Никто не делал вид, что речь идет о чем‑то, кроме удовольствия.
И да, удовольствия хватало. Но мне по‑прежнему чего‑то недоставало – любви, думала я. И хотя предполагалось, что я успела полюбить Эли, Лил Осу, Герцогиню и других, мои чувства в тот вечер трудно было сравнить с тем, что я испытывала к Селии и к тем немногим, кто владел моим сердцем до нее. Только рядом с Селией у меня колотилось сердце, взмокали ладони, а душа, самая моя сущность, воспаряла ввысь, как взмывает на ветру воздушный змей. Вот какой, размышляла я, должна быть любовь, достойная того, чтобы к ней стремиться, ее искать; а если кто‑то, как я, ее нашел, но осквернил, то стоит ее очистить.

Прежде чем удалиться к себе, сестры навели на чердаке порядок. Долгое время я стояла, принимая прощальные объятия и поцелуи, вкус которых все еще чувствую на губах. Потом я переместилась в угол чердака, к подоконнику. Весь город затих под легкими нитями дождя.
Физическая сторона моего существа была насыщена, но внутри, на уровне сердца, ощущалась пустота.
В ту ночь я поняла: я не собираюсь въезжать в покои Адалин.
И следующим утром, когда я поднялась до рассвета и спустилась к Герцогине, чтобы оповестить ее о своем решении, она пробудилась со словами: «Знаю, дорогая. Знаю». Обнимая спящего Эли, она поцелуем отослала меня обратно в постель, и с этого началось наше прощание.

41
Прощание с Готэмом

Решившись вернуться на территорию Флорида и к Селии, я тем не менее не стала спешить; преодолеть свою трусость оказалось непросто.
Я уже слишком надолго задержалась в Киприан‑хаусе, пережив здесь полный цикл времен года и еще захватив следующий. Прохладные ночи позднего лета шептали о приближении осени. Не то чтобы я скучала по лету во Флориде, но мне не хотелось терпеть еще одну нью‑йоркскую зиму. Минувшая зима (когда на смену 1830 году пришел 1831‑й) выдалась суровой, второй такой холодной никто не помнил. Я рассудила, что время пришло, в сентябре я возвращаюсь.
Зная, что Селия не получит моего послания, я все же написала ей о своих планах. В самом деле, в следующей «Газетт» ее имя вновь фигурировало в списке.
Упаковалась я спешно, однако долгое время сундук оставался на месте. Я жила при нем, как раньше жила при письменном столе. Прошли дни, а скорее недели, прежде чем я в одежде Генри отправилась с Эли на южную оконечность острова, где мы стали расспрашивать стивидоров и отправителей грузов. Все говорили о пароходах, но они в то время были еще редкостью. Шхуны зато отплывали десятками. Среди них ничего не стоило найти такие, которые отправлялись на юг. Недавно в порт прибыла «Маджести». Она стояла на якоре, а в начале сентября должна была отправиться в Саванну. Я договорилась о проезде. В Саванне я собиралась пересесть на любой подвернувшийся транспорт (если потребуется, согласна была вытерпеть и почтовую карету) и таким образом добраться до Сент‑Огастина.
Когда до отплытия «Маджести» осталось две‑три недели, я решила, что последние дни в Киприан‑хаусе и в Имперском городе нужно использовать с толком. И я много гуляла в обществе Элифалета Риндерза; после интимной близости мы с ним сдружились еще теснее. Герцогиня относилась к нашей дружбе более чем снисходительно.
Немало часов я ежедневно проводила и с Эжени или с теми книгами, которые она мне, можно сказать, предписывала, так как она сделалась чем‑то вроде моей наставницы. Незадолго до моего отъезда Эжени мне сообщила: она думает или надеется, что нашла способ освободить Селию от наложенных мною чар. Она послала письмо своей Soror Mystica в Новом Орлеане – Саните Деде (которую сместила впоследствии Мари Лаво) – и получила от нее детальное описание ритуала, требовавшего кошачьей крови, мочи, подогретой с пряностями, соли, потихоньку взятой с кожи любимого человека, желтка из чибисиного яйца и еще всякой всячины, и все это непременно нужно было собрать на Канал‑стрит или на соседних улицах, будь то к востоку, западу, северу или югу. Тем не менее я скопировала наговор к себе в книгу и дополнительно выучила наизусть. Окажет ли он действие? Об этом я могла узнать только после возвращения.

За конец лета тридцать первого года я успела хорошо изучить городскую жизнь. Со стороны нас с Элифалетом можно было принять за идеальную парочку или за сердечных друзей. Иногда мы шествовали под ручку, я принаряженная барышня, он – дэнди. В других случаях мы были Генри и Эли, двое авантюристов, охочих до любых развлечений.
Мы поистине упивались театром, повсюду нам были известны лучшие ложи. Я держалась подальше от третьего яруса – здесь меня либо знали (как Генриетту), либо приветствовали (как Генри). Однажды нам не повезло; к нам (я была в юбках) подошла пьяная шлюха и посулила, что Герцогиня непременно узнает об измене Эли и будет гневаться, а затем начала описывать, во что выльется ее гнев. Какую брань она на нас изрыгала! В тот же вечер я встретила ее вторично, когда ожидала своей очереди у дамской уборной на Элизабет‑стрит. И снова услышала отчаянную ругань. Конечно, мои щеки покраснели от гнева.
Конечно, руки сжались в кулаки, несмотря на то что они были затянуты в перчатки из перламутровой лайки. Быть может, я показала глаз. Как бы то ни было, я была отомщена; когда шлюха, оттолкнув меня, вошла в заведение, которым мне не терпелось воспользоваться, я вспомнила уроки Лидии Смэш и пустила в ход свое Ремесло. Пожарным потребовался почти час, чтобы извлечь потаскуху Хелен из уборной, где я одной лишь силой мысли сломала задвижку. Думаю, кое‑где до сих пор повторяют веселую байку о Сортирной Нелл – такую ей присвоили кличку.
Иных мест мы, конечно, избегали; это относится к Файв‑Пойнтс, частично к Бауэри, Роттен‑роу, где имелись частные бордели, но совсем другого рода. Также мы сторонились церкви Святого Иоанна и кладбища при ней. Обращениями мертвых я уже сыта, сказала я… Но мне предстояло слышать их еще; однажды, проходя мимо конюшни на Парк‑стрит, за Коллегией терапевтов и хирургов, я вновь мучительно ощутила близость мертвецов, сколько их было – не знаю.
Я слышала их. Их было немного. Они разговаривали без слов. Голоса едва звучали, и я не знала, мертвых слышу или умирающих. Нет, затем я поняла, это были мертвые. Я слышала жалобы несчастных, телами которых, только‑только застывшими, завладевал главный вурдалак коллегии, доктор Валентайн Мотт, кому был заказан доступ в дом Герцогини. Через эту конюшню пролегал их путь в анатомический театр коллегии, там их втайне вскрывали. Полагаю, доктор Мотт хорошо понимал, в чем его выгода: за обучение платят больше, чем за работу могильщика, вот он и не мешал разбойничать похитителям тел, а они отстегивали ему по три доллара с трупа. Эли все это знал. Когда я с ним об этом заговорила, он, со мною вместе, пустился изобретать способы, как мне, нам, проучить доктора Мотта! Мне нужно было просто вызвать тех покойников, кто более других способен действовать, и я считала, что у меня хватит на это сил, если только я не потеряю сознание. Но так как ни один из похищенных не обратил свою жалобу непосредственно ко мне, мы от этого плана отказались. К тому же время утекало, а у нас были и более насущные интересы.
Иногда мы сидели в Сити‑холл‑парке и, вместо того чтобы участвовать в жизни города, наблюдали, как она разворачивается у нас перед глазами. Однажды я (Генриетта) держала над головой зонтик, защищая от солнца и себя, и Эли, а он свернул беседу на выставку в Американском музее Барнума, расположенном в двух кварталах к югу. Называлась она «культурный центр» и представляла собой скопление антикварных редкостей. Я, конечно, бывала там прежде, и в юбках, и в панталонах, потому что женщин допускали не ко всем экспонатам; на запретных полках были выставлены, например, сушеные или законсервированные головы и прочие приманки, то есть страшилки. Я находила эту выставку безвкусной, о чем и сказала Эли, но он нахваливал тамошнюю новинку, собрание восковых фигур, которое жаждал посмотреть. И мы отправились – зря, как выяснилось потом.
Мне нужно было вернуться в Киприан‑хаус, чтобы поменять женское платье на мужское, иначе меня могли бы не пустить на выставку. Вспоминаю, что на мне был чересчур тяжелый для жаркой погоды сюртук и я беспокоилась оттого, что не перебинтовала груди. Мы выпили пива, я успокоилась, и мы отправились к дверям мистера Барнума.
Заплатив по двадцать пять центов, мы проскользнули в темный прохладный коридор, переполненный восковыми пиратами, убийцами, карликами, африканскими «негритосами» и сросшимися близнецами, как утверждалось, из Сиама. Ни разу мне не пришло в голову, что…
Увы, продолжаю.
Тема пола была подана с позиций якобы назидательных, посвященный ей раздел нес на себе клеймо известных реформаторов и моралистов. Посетителям бесплатно раздавали сочинение Олкотта «Руководство для молодого человека». За деньги можно было приобрести капсулы Вудворда (наполовину железные, наполовину из коры), чтобы сдерживать позывы к мастурбации. Присутствовало несколько последователей Сильвестра Грэма, рассуждавших о преимуществах вегетарианства, холодных ванн, матрасов из соломы (а не из перьев), а также, разумеется, собственных грэмовских галет, которые, как утверждалось, приводят в порядок все системы организма. (Любопытствуете относительно их вкуса – попробуйте пожевать свой башмак.) Благопристойно – по возможности – от всего этого открещиваясь, мы шагали дальше; Эли стремился в сердцевину выставки, где, как он слышал, восковые фигуры изображали всевозможные позиции совокупления.
Конечно, дражайший Элифалет не слышал, не знал, что главным экспонатом выставки являлся… Enfin, я первой заметила эту гротескную фигуру, желтоватую, как масло, в стеклянном саркофаге. На табличку падала тень от газовой люстры, и все же я смогла прочесть: «Каприз природы – гермафродит».
Усы; покатый, как у наших самых отдаленных предков, лоб. Половина головы выбрита, оставшиеся волосы собраны в нелепую прическу. Лицо под нею наполовину по женскому образцу, пошиба самого низкого. И, как деталь, ясно говорящая об интеллектуальном превосходстве сильного пола, мужской половине этого существа был придан монокль. Оба глаза стеклянные, зловеще пустые, как у Герцогининых виверр.
Тело? На виду был лишь один крупный сосок, с ареолой, поросшей мхом или подобием мха. Тот же «волосяной покров», где гуще, где реже, одевал всю мужскую половину, от плеч до лодыжек. Размер ступней и тот разнился (бред да и только); мужская нога была обута в сапог, женская – в туфлю на высоком каблуке. Что до гениталий… Описывать или пощадить себя? Но нет.
Чудовищных размеров член свисал рядом – рядом! – с вагинальным отверстием, мертвенно‑бледные половые губы были собраны бантиком, словно готовые к поцелую, края щели, густо намазанные красной краской, от того еще больше сходствовали с раной.
Двое мальчишек по соседству со мной принялись насмешничать. Над экспонатом, разумеется, хотя их шутки можно было отнести и ко мне; чудилось, что и мальчишки, и все прочие в этом сумрачном помещении надо мной глумятся; и я ринулась из зала прочь. Со всех ног!  Из Барнума на Бродвей и, не останавливаясь, домой. В Киприан‑хаус, где меня все знали и никто не дразнил.
В последующие дни Элифалет старался загладить свою вину. Я не раз повторяла, что извиняться не за что. Он ни о чем не знал. Тем не менее его было не остановить.
Но однажды днем он вернулся из почтовой конторы в хорошем настроении. Он нес с собой пачку корреспонденции, которую наконец переправил мне сент‑огастинский почтмейстер.
Перерезав веревку, которая стягивала всю пачку, в том числе не очень мне интересные журналы и газеты, я обнаружила несколько писем от Розали; от Селии, как я и думала, ничего не было. Я отодвинула всю кучу в сторону. Посланные Розали «Курьеры» или «Визиторы» с сочинениями Эдгара – критикой, прозой, стихами – не вызывали у меня любопытства. На ее письма, которых было четыре, я тоже не взглянула. У меня были другие дела; после неприятности в Барнуме я посвятила себя приготовлениям к отъезду: последним сборам, общению с сестрами и прочему. Вскоре мне предстояло отправиться на территорию, а там исправлять то, во что вылились мои грезы. Я собиралась освободить Селию. Высказать всю правду, а там будь что будет.
Поэтому я не прикасалась к письмам. И лишь в начале сентября, как‑то после полудня, мне пришло в голову их вскрыть. В двадцатый или тридцатый раз укладывая сундук, я подумала о том, что глупо будет везти их на юг нечитанными. И вот я подошла к подоконнику. За окном слышалось птичье пение. И стук лошадиных копыт. Городские шумы… отдаленные, слабые. Я взяла последнее письмо, с датой двухнедельной давности, сломала печать, развернула листок и увидела на пергаменте черную кайму. Заполнявшие его каракули имели вид еще печальнее; это были горе и растерянность, излитые на бумагу. Душераздирающая весть заключалась в следующем:
Мама Венера была убита.

Часть третья

42
Перемена планов

В мой последний день в Киприан‑хаусе ко мне на чердак утром поднялась Сара, чтобы помочь упаковать сундук; туда я сложила свой двойной гардероб, все недавние приобретения – юбки и панталоны, шали и подтяжки; туда же отправилось множество «Книг теней» – как подлинники, так и полные копии, сделанные по настоянию Эжени. Накануне вечером я прерывала приготовления только для того, чтобы проститься с сестрами, которые приходили поодиночке и парами, между приемами кавалеров и ближе к ночи. У всех лились слезы.
Дарили подарки. В сундуке у меня лежали два плотно закрытых пузырька с чернилами Карденио. Эжени вручила их мне скорее не как подарок, а как настоятельное увещевание: пиши, а то хуже будет.  Ей пиши – да, но и для себя пиши тоже. Свои воспоминания мне следовало отстаивать, процеживать и накапливать в книгах, которые я буду вести. И в самом деле мне было что процедить и накопить; в Киприан‑хаус я явилась как никогда запутавшейся. В чем же состояли уроки, которые намеревались мне преподать Себастьяна и Герцогиня? Да, они касались Ремесла, но также и жизни… жизни, и любви, и желания. Покидая Киприан‑хаус, я не знала или не умела выразить… нет, скажем иначе – я уже ощущала на себе последствия усвоенных уроков. Вначале я была как вода в бутылке – мое существо принимало форму, продиктованную снаружи. Я переменилась, как вода, в которую налили чернил, и причиной были Герцогиня, Элифалет, обитательницы Киприан‑хауса и даже их кавалеры. Потом были восковый урод в музее Барнума и известие об убийстве Мамы, отчего мои воды еще больше взволновались и замутились; синева их сделалась чернотой. Синие, да, и черные. Но что мне оставалось, кроме как брести вперед и вперед?
Той ночью весь дом наконец затих, все сестры заснули, кроме одной – меня.
Едва рассвело, мы с Сарой спустились вниз и в вестибюле встретили Герцогиню. Она была разряжена в пух и прах. Мой отъезд как будто не повлиял на ее обычную рутину – утренний выход в город в сопровождении Элифалета, – которая повторялась шесть дней в неделю при любой погоде. Я не обиделась; мне было известно, что Герцогиня не хотела со мной расставаться.
– Аш. – Герцогиня с улыбкой наклонила голову, раскрыла объятия, словом, всем своим видом выразила самые теплые чувства.
Сдерживая слезы, я обняла ее в ответ.
Через открытые двери Киприан‑хауса (я переместилась к ним поближе, опасаясь, что объятия Герцогини поколеблют мою решимость) виднелся конный экипаж, стоявший на обочине. На козлах сидел чернокожий. Заметив меня, он приподнял свою пеструю клетчатую шапочку, точное подобие которой украшало его лошадь. Поворачиваясь к Герцогине и Саре, чтобы окончательно проститься, я обнаружила… кого‑то. Да, в экипаже сидел кто‑то, наполовину спрятанный, торчала только нога, одетая в панталоны.
Странно. Значит, мне предстояло в столь ранний час добираться до берега не одной? У меня не было ни малейшего желания делить с кем‑либо экипаж.
Но тут попутчик наклонился вперед, и к открытой веранде Киприан‑хауса полетела на крыльях улыбка – Элифалета Риндерза.
– Герцогиня! – Я развернулась на каблуках своих новых ботинок.
Но Герцогиня только улыбалась, и у меня наконец хлынули слезы, потому что только тут стало понятно, как я боялась путешествовать в одиночестве. И с такими неясными целями. В место, откуда я давно бежала.
– Но, – начала я, – он собирается?..
– Только до Балтимора, – произнесла Герцогиня, – не дальше. – Она предостерегающе покачала пальцем с красным ноготком. Снова она раскрыла объятия, снова я погрузилась в ароматное облако. – Bon, тогда до Ричмонда, но дальше – ни‑ни.
– Ага, – кивнула я, – теперь мне понятно.
Затянутой в перчатку рукой я указала на мою одежду. Накануне вечером Герцогиня распорядилась через Эжени, чтобы я путешествовала как Генриетта. Она отсылала меня в женском платье, как прежде Себастьяна. Почему – недоумевала я. В Киприан‑хаусе я часто одевалась женщиной, но в дорогу? Самая простая мужская одежда, несомненно, подошла бы больше. Удобней – да, но кроме того, в штанах скорее можно рассчитывать на то, что меня никто не потревожит. А путешествующую в одиночку женщину будут донимать приставаниями одни и словами сочувствия – другие. Однако Герцогиня настояла на своем, и теперь я получила объяснение:
– Лучше будет вернуться в Ричмонд в женском платье, правда? И не одной. Что до моего Элифалета… ему бы не помешало слегка обтесаться, а подобные приключения считаются лучшим для этого средством.
– Что вы, Герцогиня, – возразила я, – надобно молиться о том, чтобы приключений нам выпало как можно меньше и они поскорее закончились.
Я выразилась фигурально, у меня и в мыслях не было предлагать Герцогине молиться. И все же в качестве напутственного совета она проговорила:
– Никогда не проси ведьму молиться, моя Аш. Нам дано немало способов, чтобы повлиять на обстоятельства, однако молитва среди них не значится… Ну, отправляйся. И присматривай за моим мальчиком. Отошли его домой целым и невредимым, d'accord?
– Oui, d'accord.
Заключительное объятие с Герцогиней, с Сарой, и я стала спускаться с крыльца ведьмовского обиталища, думая о том, доведется ли когда‑нибудь сюда вернуться.

Пароход ли нас буксировал, обычный ли буксир… Не помню; так или иначе, утром мы вышли в открытое море на борту «Балиндио», поскольку, получив письмо Розали, я изменила свои планы. Мы шли на всех парусах, но продвигались едва‑едва. «Ветер пока не поймали», – пояснил наш капитан. Дорога до пункта назначения, Балтимора, казалась очень далекой. Но меня это не опечалило; погода была хорошая, хотя и безветренная, а я вовсе не торопилась в город, где, как мне было известно, жил Эдгар По.

Письму с черной каймой предшествовали другие письма от Розали, и в них она то радовалась подвигам Эдгара, то досадовала. Вроде бы он, зачисленный на военно‑морскую службу, поступил в Уэст‑Пойнт, но вскоре был оттуда изгнан. Тем не менее он служил, по крайней мере, при помощи пера: в печати появлялись его стихи и рассказы.
Живя в городе, я потеряла Эдгара из виду, но теперь узнала, что он в Балтиморе и с ним обитает тетушка Клемм – это имя я запомнила, чтобы избегать тех, кто так зовется. Розали писала о восьмилетней девочке, кузине Клемм. И о бабушке, получавшей ту самую пенсию за генерала По, на которую все они существовали. Кроме того, в отчий дом возвратился непоседливый старший брат, Генри, которого Эдгар боготворил не меньше, чем Розали своего поэта… Постойте, Генри, должно быть, к тому времени уже умер. Да, когда мы поспешно проезжали Балтимор, Генри уже покоился в могиле; разве не известила меня об этом Розали в двух‑трех сухих словах? Верно, и письмо это, написанное несколькими неделями ранее, было одно из тех трех, что лежали в одной пачке с сообщением об убийстве Мамы Венеры. Я прочла его не сразу, вопреки обыкновению тут же прочитывать новости от По и мгновенно забывать, так как меня интересовало только одно, держится ли Эдгар вдалеке от Джона Аллана. Если эти двое живут изолированно и не пишут друг другу язвительных писем – тем лучше. Однако, зная, что мой путь лежит в Балтимор, то есть через этот город, я стала перечитывать письма, следя за приключениями Эдгара и гадая, где обретается его матушка. Если бы Элайза Арнолд могла, она не преминула бы пройтись по Джеймс и полетать над Балтимором. Если это было так. Оставалось надеяться, что она слишком занята сыновьями – одним мертвым и одним на пути к смерти, – и ей не до меня.

Странно было вновь видеть над головой паруса. Собственно, я почувствовала себя как дома; морскую поездку я переносила много лучше, чем Элифалет, который представлялся как мистер Райан, только что соединившийся со мной узами брака. При малейшем волнении на море бедняга Эли зеленел, как пламя сальной свечи. А уж когда ветер крепчал… Достаточно сказать, что мой приятель не жаловался и держал язык за зубами, опасаясь, похоже, что, как только он откроет рот, оттуда, вместе со словами, выскочит… что‑то совсем иное. Я бы против этого не возражала. Низко с моей стороны, но я гордилась своим превосходством и не скрывала этого от Эли. Он отвечал ругательствами, а я просила разрешения пересчитать оттенки зелени на его физиономии. Он улыбался, несмотря на дурноту, я смеялась (мне давно уже не случалось так веселиться) и благодарила его за то, что он составил мне компанию.
Но вот послышался крик: «Земля!» Я списала это на неопытность вестника, ведь мы еще только‑только удалились от берега. Но верно, мы прибыли. Справа по борту виднелся Балтимор.
У меня на запястье, привязанный ремешком, висел кошелек с деньгами, что прислала Себастьяна и дала Герцогиня. Он был ручной работы, из Герцогининой коллекции, сшит из розового шелка, и внутрь она напихала банкноты и монеты, собранные девушками – милым сестринским сообществом, будь оно благословенно. Говоря короче, у нас было более чем достаточно денег, чтобы провести ночь в Балтиморе, а в Ричмонд выехать на рассвете. Эли на это охотно согласился; он уже достаточно напутешествовался и желал только твердой почвы под ногами, покоя и места, где отлежаться.
Порасспрашивав, мистер Райан вскоре нанял комнату в очень нарядном здании на углу Калвер и Лафайет‑стрит, в близком соседстве с которым билось (и улавливалось слухом) самое сердце города, кипела деловая и прочая жизнь. Когда при мне впервые был упомянут этот отель, я вздрогнула. Большая надпись на вывеске читалась как проклятие: «Отель Барнума». Куда ни кинь, всюду он! Да, отелем владел тот самый Барнум, которому принадлежал обративший меня в бегство гермафродит. Но я слишком устала, чтобы возражать, и мы обосновались у Барнума. По отдельности, а вернее, вместе, но порознь. То есть мы притворялись супругами только до порога нашего номера. Долгий путь притупляет желания, а кроме того, мне предстояла миссия, главная суть которой была – убить ту, кого я любила. Кровь у меня в жилах замедлила ток.
Добавлю: Элифалет любил другую. И ее нельзя было предать – это поняла бы всякая ведьма и всякая просто умная женщина. В ночь моей инициации она одолжила мне Эли, но дальше – нет. Мы сделались как брат с сестрой. Так мне представлялось, хотя единственные брат с сестрой, каких я знала, были Эдгар и Розали, а у них ничему путному нельзя было научиться.
В ту ночь в отеле Барнума мы без стеснения разделись и улеглись в общую постель. И дремали до тех пор, пока стук в дубовую дверь не возвестил об обеде. Ели мы à deux, прямо в кровати. Нам подали свежеиспеченный хлеб и очень питательный говяжий бульон. Затем мы принялись за фаршированного фазана, и Эли так ловко управлялся с ножом, что я подумала, а не приложил ли он руку к изготовлению чучел виверр. Я прикусила себе язык, а когда мы покончили с обедом, завела разговор о ближайшем будущем. Точнее, я говорила о прошлом, но целью было настоящее и будущее, и, присматриваясь к Эли (что ему можно сказать, что нельзя?), я разворачивала свою историю, как рыболов отпускает леску.
Насколько Элифалет привык к беседам о ведовстве? Об этом я могла только гадать, хотя он был сыном одной ведьмы и супругом другой. Что, если при упоминании выходцев с того света он поспешит домой, бросив меня на произвол судьбы? Он видел, как на меня подействовала ночная прогулка на кладбище Святого Иоанна, однако никто не рассказывал ему в ясных выражениях о моем альянсе со смертью, то есть я не рассказывала. И вот я стала излагать историю выборочно. Брат и сестра По – да, но не их матушка; печальная судьба Мамы Венеры, включая пожар, но не ее первая смерть и сделка, которую она, в подражание Фаусту, заключила с Элайзой Арнолд и тем продлила свое существование. О Селии я говорила немного, потому что все в Киприан‑хаусе слышали мою полную исповедь.
– Этот Эдвин… – начал Эли.
– Эдгар, – поправила я.
– Этот Эдгар… нам нужно будет отыскать его в Балтиморе?
– Нет‑нет. Мы здесь оказались случайно. Я не хочу видеть Эдгара По.
– Ты его боишься?
– Боюсь? Нет. Но от него лучше держаться подальше, с ним только и жди неприятностей. И еще Эдгар По знает о нашем побеге – Селии и моем.
– И больше никто?
– Нет, знают еще его сестра и Мама Венера, вернее, знали… Но только Эдгар мог бы этим воспользоваться, он ведь ненавидит своего отца и сделает все, чтобы опозорить его семью.
– Понятно, – кивнул Элифалет, но я не остановилась; рассказала об этом семействе, об усыновлении, о Фрэнсис Аллан, о неверности, о незаконнорожденном брате Эдгара, чью фамилию я ношу, о том, что Джон Аллан считает Эдгара негодным рифмоплетом.
– А еще деньги, – добавилая, – приправой к этому салату служат деньги: Джон Аллан богат. Восседает на груде монет и не скатит оттуда Эдгару даже пятицентовика.
– Выходит, поэт…
– Беден, да. Но этих двоих разделяют не только деньги, но несогласие во вкусах, темпераментах и многое другое.
Я продолжала:
– Мама Венера знала весь наш замысел целиком, Розали – только часть, и столько же Эдгар. Но в этих краях укрывательство беглых рабов считается, конечно, преступлением и…
– И убийство тоже, – дополнил Эли.
– Я… это не я…
– Как я слышал, этот человек заслуживал смерти и того, что за ней последовало. – Это был намек на бесконечное и беспредельное воздаяние, уготованное Бедлоу на том свете, и, проясняя эту мысль, взгляд Эли (желто‑зеленый, дымчатый, под соболиной сенью ресниц) указал вниз, где спрятаны глубины преисподней. – Скатертью дорожка в пекло… Но довольно о нем. Что с этим докучливым поэтом?
– Дело вот в чем. Существуют законы (справедливые или нет, другой разговор), и Эдгару известно, что я их нарушила. То есть на законы ему, конечно, плевать. Людские законы не про него писаны – так он думает. Но он ими воспользуется, как воспользовался бы чем угодно, чтобы навредить Джону Аллану. Даже если понадобится самому стать нашим соучастником.
– Или сделать соучастницей свою сестру?
– Нет, только не ее… История довольно запутанная. Смотри: Розали ему не родная, а сводная сестра, Джон Аллан не раз использовал ее, чтобы вбить клин между Эдгаром и памятью его покойной матери, поскольку речь идет о… законности происхождения. Скажу одно, Элайза Арнолд не была ангелом. Эдгар убежден… Она и теперь не ангел.
– Пардон?
– Ничего, забудь… Аллан намекает, что ему известен отец Розали. Для Эдгара эти намеки что тычки горячей кочергой.
– Аллан – вот кто ублюдок. А совсем не бедная девочка.
– Вот и получается, что, заботясь о своей сестре, Эдгар как бы защищает доброе имя матери. И одновременно платит компенсацию за свой талант.
– Объясни понятней.
– Она… слабоумная, эта Розали.
Эли постучал себе по лбу, я кивнула.
– Да, слабоумная, хотя иные употребили бы более резкий эпитет.
– Правильно ли я тебя понимаю?.. По‑твоему, этот Эдгар готов ввязаться даже в преступление, только бы запутать и старика или бросить тень на их общее имя.
– Боюсь, так оно и есть.
– Пусть даже миновали годы и никто не жаждет отомстить за этого Бедлоу?
– Мы не можем быть уверены, что никто не действует от лица наследников Бедлоу. И что Селию не ищут, и что ее не продали после побега.
– Все верно, однако, вздумай Эдгар раскопать это старое преступление, разве не понадобятся ему мертвое тело и убийцы?
– Бедлоу, наверное, очень скоро обнаружили.
– А где ты? Где Селия? Кто‑то из вас ему непременно нужен.
– Он не получит ни меня, ни ее. Я не собираюсь рисковать. Едва рассветет, мы отсюда сматываемся иищи нас свищи. Сядем на чесапикский пакетбот, а с дальнего берега залива доберемся до Ричмонда по суше.
Предложение вполне устроило моего компаньона, которому совсем не улыбалось лишнее плавание. Я же расчислила, что на Джеймс пришлось бы потратить полдня или больше, и, при всей своей нелюбви к почтовым каретам, пришла к выводу: извилистый путь вдоль речного берега будет и быстрей, и надежней.
Эли раздевался, расстегивая костяные пуговицы на рубашке.
– Похоже, Аш, ты слишком осторожничаешь. Даже если Эдгар случаем встретит тебя на улице – а ведь ты здесь будешь всего‑то один день, а в Балтиморе сколько тысяч населения? – он тебя не узнает… такую, как ты сейчас. – Он оглядел меня всю, от лент в волосах до подола платья. – Да если бы он стоял сейчас на моем месте, ты и то бы его запросто одурачила. – Его рассуждения были логичными, а еще и лестными, и я не стала спорить.
Зевая, Элифалет заявил, что ему нужно поспать.
– Я еще не совсем пришел в себя после морской болезни, – пояснил он, хлопая себя по твердому, однако же больному животу. И стал убирать из кровати остатки трапезы.
Тарелки, кости, серебряные столовые приборы… все с грохотом полетело на ковер. Я вспомнила слова Герцогини о том, что ему не помешало бы слегка обтесаться; пример был перед глазами. Не заставил себя ждать и следующий. Эли разоблачился и растянулся поверх легкого, как облако, покрывала.
– Ты не против? – спросил он.
– Ничуть. Спи… а я, пожалуй, заглотну еще стакан вина.
Мне самой в ту ночь не спалось. В голове теснились мысли, но силы были на исходе, и я бы заснула, если бы рядом не работала пила, сваливая дерево за деревом, лес за лесом. Чем глубже спал Эли, тем размеренней храпел, хотя, по правде, я ничего не имела против.
Я лежала под простынями. Не совсем голая, но почти; мне было нечего скрывать от Элифалета. Я придвинулась ближе, так что ощущала тепло его кожи, дыхание с запахом фруктов. (Это были вишни со сливками, наш десерт.) О да, мускусный запах его кожи также проникал мне в ноздри. Потому что лежал он на спине, поверх постели, раскинув ноги и заведя за голову руки. Я притушила лампу, но подошла к окну и раздвинула занавески, впуская лунный свет, а то Эли светился сам по себе и…
Его локоны, раскиданные по подушке, – как пролитые чернила. Волосы такие густые, что, казалось, они колышутся в потоке лунного света, как водоросли в воде. Зелень глаз была спрятана, конечно, за веками, но глазное яблоко подрагивало – Эли видел сны. Он погружался в сон все глубже, уже не страшно было, что разбудишь его, но я лежала тихо‑тихо. Да, мне нужно было, чтобы он спал, потому что я хотела наблюдать.
В гуще теней, у основания шеи, равномерно пульсировала жилка. Полосатая тень сбегала по груди и животу к темной ямке пупка. Подтянутый живот образовывал здесь впадину, ниже выпячивался слегка‑слегка, чтобы вновь изогнуться вниз, туда, где на неровной поросли черных как смоль волос покоился половой признак. Половой признак, который напрягался и подрагивал. Я, конечно, улыбнулась. Мне представилось, как утром я буду дразнить Эли, расспрашивая, что ему снилось.
Не скажу теперь, в какой момент на меня напала грусть. Помню только, что лежала на боку, наблюдала за Элифалетом, легко прослеживая пальцем то один, то другой изгиб, и тут по моей щеке косо побежала одна‑единственная слеза и сорвалась вниз, на подушку. Почему? Меня печалило, что я не такой полноценный мужчина, как он? Я хотела быть им или иметь его. Однажды он побывал внутри меня. Хотела ли я, чтобы это повторилось? Или перемена обстоятельств воспламенила во мне желания? Владеть им?.. Завидовала ли я Герцогине или просто хотела знать, как она нашла этого юношу и привязала к себе? Было ли это колдовство? Или просто любовь?.. Спящий Эли отвлек мои мысли лишь ненадолго, а потом я вновь принялась горевать по Маме Венере. Задумалась о завтрашней печальной миссии. Вернулась к остывшему пеплу воспоминаний о Ричмонде… Селия, не уехала ли она из Флориды? О, слишком много вопросов. Слишком много истин. И эхо их, по прошествии многих лет, звучит с этой страницы, но с меня довольно, здесь я ставлю точку.

43
Затмение

И будут знамения в солнце.
Евангелие от Луки 21:25

Они убили ее во дворе. Били палками по окутанной вуалью голове. Оставили умирать под деревом, гнить среди паданцев. Там она пролежала два дня, потом ее нашла Розали; с тех пор бедная девочка начала чахнуть.
…Кто были эти «они»? Чтобы ответить, я должна сперва вернуться на несколько месяцев назад, в один из дней зимы, а именно в двенадцатое февраля 1831 года.
Зима выдалась злейшая из злых. Бедняки – а таких было множество – замерзали прямо на улице, где лежали, сбившись в кучки. Богачи посвятили самые суровые дни отдыху; они катались по льду замерзших рек, а на берегах их ждали наскоро сооруженные палатки, где продавали горячий пунш, жареную колбасу или сигары, десяток за цент. К югу снег не выпадал и реки не застывали, однако посевы погибли, и в этом чудился дурной знак; недаром, когда наступило затмение, многие – как городские жители, так и сельские – увидели в нем знамение предвещенного конца света. Жестокие зимние холода, неурожай, а теперь еще и солнце убежит с небес, встретится с луной и обратит ее в пепел.
На пути затмения люди в своих темных дворах разглядывали небо через закопченные стекла, чтобы не повредить зрение. Домашняя птица, перепутав день с ночью, попряталась в курятниках. Вокруг не умолкали молитвы. А потом… потом все кончилось, и мир вроде бы не стал хуже. Солнце, правда, светило тускло, и тени обозначились резче. Так сплошь и рядом бывает летом при грозе. Жизнь продолжилась, солнце и луна сменяли друг друга в обычный черед.
В тот день мы, ведьмы из Киприан‑хауса, вернулись с крыши и отдали свои накидки и меха Саре. Некоторые ждали от этого события очень многого. Лидия Смэш и Герцогиня выставили на воздух бутылочки (что в них было, не знаю) в надежде, что необычная темнота умножит силу содержимого. Эжени, помнится, не пожелала наблюдать, как она выразилась, «отречение солнца» и весь день проспала. И разумеется, никто не боялся, кроме разве что Джен – она приняла всерьез устроенную Лил Осой игру в апокалипсис. В конечном счете затмение выродилось в дневной спектакль, театр теней, только крупного масштаба.
Со временем, однако, мы узнали, что некий раб из Виргинии отнесся к потемневшим небесам иначе.
Его звали Нат Тернер. В нем было больше от раба, чем от просвещенного человека. Одни считали его пророком, другие – негодяем, пропойцей, ложным мессией и убийцей.
Тернер внушал порабощенным, что затмение – это знак свыше. Некие голоса, говорил он, повелевали ему восстать. Не сразу, а летом того же злополучного года. А точнее, в августе.
Позднее я прочитала о восстании в газетах, но, признаюсь, в Киприан‑хаусе и окрестностях было чем себя развлечь, и я не обратила на эту новость особого внимания. Я тогда готовилась уехать, мне было грустно и не хотелось умножать свои печали. Кроме того, сообщения поступали противоречивые. Так, в одной газете я прочитала, что бунтовщики перерезали глотки сотне белых, а в следующем выпуске того же издания было названо другое число погибших – восемьдесят с чем‑то. Ясно было одно, что льется кровь. Белых убивали целыми семьями, начиная с отцов и кончая младенцами. В одной из школ бунтовщики зарезали учительницу и десять ее воспитанников (по другим сообщениям, двадцать), тела разрубили на части и свалили грудой посреди классной комнаты. Южные газеты намекали на случаи надругательства над белыми женщинами и девушками; преступление хуже убийства, думала я.
Повторяю, я тут же выбросила бунт из головы, поскольку Ричмонда, как мне казалось, он никак не коснулся, ведь Иерусалим, вместе с Тернером, находился куда южнее. Я вернулась к своим делам, нисколько не опасаясь за Маму Венеру, а ведь к тому времени, когда я впервые прочитала про восстание Тернера, она была уже мертва, захлестнута потоком крови, омывшим его следы.

Когда мы приехали в Ричмонд, Розали находилась в больнице. Я узнала, что она провела там уже несколько недель, не в том состоянии, чтобы вернуться в Дункан‑Лодж, под опеку миссис Макензи.
Я отправилась ее повидать, но мне не хотелось никому показываться на глаза – ни Розали, ни ее другим посетителям, будь то призраки или живые люди, и мы с Эли решили воспользоваться своей легендой: мы мистер и миссис Райан, прибыли морским путем из Канады. Далее, если нас прижмут, мы собирались выдать себя за приверженцев какой‑нибудь церкви, явившихся с благотворительными целями посетить больных.
– Квакеры? – предложил Эли. – Мне нравятся квакеры.
– Хорошо, – согласилась я, когда мы подошли к дверям больницы. – Пусть квакеры. – Но тут же поправила себя: – Нет! Только не квакеры. – Мы шагнули в сумрачное помещение, где лежали больные. – Нас примут за аболиционистов, а этого не нужно, только не здесь.
– Ну нет, – проговорил Эли, – не думаю.
Мы не умолкали, потому что от волнения на нас напала болтливость. Между тем нам навстречу попалась заплаканная женщина лет скорее средних, хорошо сохранившаяся. Она запечатлелась в моей памяти как Макензи – приемная мать Розали или, возможно, тетка, – хотя я в этом не уверена. Женщина шагнула к окну (через закрытые ставни проникали полосами косые солнечные лучи) и отвернулась в тень, пряча слезы. Мы заметили это слишком поздно; Эли уже подошел к ней, поклонился и спросил о пациентке «по фамилии Макензи».
Женщина бросила на нас странный взгляд.
– А кто вы такие?..
– Приверженцы правой веры, – ответила я, сдавливая писание, что было у меня в руках, словно надеялась выжать оттуда каплю‑другую этой самой правой веры.
На самом деле я держала «Найлсовский еженедельный справочник», приобретенный ради расписания почтовых карет; мы ведь собирались, покончив с делами (в чем они заключались, я до сих пор не могла бы точно сказать), в срочном порядке отбыть из Ричмонда. И мне ничего так не хотелось, как увидеть из окошка удаляющиеся городские окраины.
От предполагаемой мисс Макензи, которая, отвечая на наши расспросы, овладела собой, мы узнали, что Розали находится за четвертой дверью. От самой Розали мы не узнали ничего, потому что ее накормили каким‑то снотворным и она, бедняжка, лежала бесчувственным и хладным трупом.
Попросить, чтобы ей рассказали о моем приходе, я не могла. Равно и оставить записку или еще что‑нибудь. Записка бы слишком заинтересовала Эдгара, а безделушка или букет цветов неизвестно от кого только еще больше сбили бы Розали с толку. И мне ничего не.оставалось, как вместе с Эли покинуть палату и больницу, пропахшую болезнью и зельями, назначенными ее исцелять.

Рассказывают, Тернера вновь посетили видения, но содержанием их, как всегда, была битва белых с черными. Они были окрашены кровью. Капли стекали по табачным листьям и стеблям кукурузы, просачивались в коробочки хлопка, кровью полнились рыболовецкие суда и речные воды становились красными. Небо оглашалось раскатами грома и среди бела дня заволакивалось тьмой. Потому‑то Тернер и счел февральское затмение знаком, что пора исполнить свои планы. Устроить резню.
Он был хорошо известен на юго‑востоке Виргинии: то тут, то там его нанимали на работу и разрешали проповедовать. Он овладел умами многих и к концу августа собрал вокруг себя группу рабов, поклявшихся восстать с ним вместе. Согласно газетам, по Виргинии шныряли сотенные банды чернокожих, вооруженные винтовками и вилами. На самом деле, по‑видимому, мятежников не насчитывалось и десятка, хотя штат населяло около полумиллиона рабов.
В конце августа тридцать первого года они за несколько дней убили от шестидесяти до семидесяти виргинцев. До сентября восстание было подавлено; сам Тернер спрятался в пещере среди леса. В последние октябрьские дни, когда я побывала в Ричмонде, его как раз нашли; произошло это, по‑видимому, накануне Дня всех святых или чуть раньше. Далее его допросили с пристрастием, осудили, повесили и тело разрубили на части; легенда утверждала, что с него содрали кожу, тело изжарили на огне, кости размололи, порошок зашили в мешочки и продавали как сувенир.
В последующие месяцы все только и говорили о его «Признании», записанном на потребу дня и проданном неким Греем, Томасом Греем. Разошлось оно, надо сказать, быстро, белым людям было любопытно узнать, что там. Из «Признания» стало понятно, что, вопреки прежним представлениям, мятежники не были беглыми рабами. И не были агитаторами, которых подтолкнули к кровопролитию слуги дьявола, аболиционисты. Нет, это были рабы, «неблагодарные» рабы. И это было поистине дурное предвестие, говорившее о том, что зыбкий фундамент рабства пришел в движение. Виргинцы опасались, что, если ничего не предпринять, их тоже ждет кровавый конец. Расплата.
Собирались толпы, называвшие себя милицией, и выступали в конный поход. Это были добровольцы, белая шваль, и требовали они большего, чем око за око. В Норфолке им досталась голова генерала Нелсона – присвоенное ему звание должно было убедить общество в том, что уничтожена чуть ли не армия бунтовщиков. Другие приверженцы Тернера, как истинные, так и весьма относительные, были после пыток повешены в сентябре. Казни множились, трезвые головы из числа белых старались остановить вешателей. От этого стало только хуже; опасаясь, что произволу вскоре будет положен конец, ополченцы заторопились.
Снова полетели головы. Посаженные на шесты вдоль дорог, они должны были служить предостережением для тех черных, кто подумывал о восстании. Мне и самой случилось их видеть. Я тогда добиралась по суше до Ричмонда, чтобы самой узнать, кто, где и при каких обстоятельствах убил Маму Венеру. Почему – я уже знала.
В Ричмонд мы прибыли в три часа ночи, каретой из Норфолка.
По сторонам дороги нам встретилось шесть немых голов, высушенных на солнце. Их вплотную облепляли вороны, которые, однако, при нашем приближении взлетели. Четыре головы были выставлены вблизи Норфолка, две – ближе к Петербургу. При виде двух последних один из наших попутчиков захлопал в ладоши. Это был человек с длинным лошадиным лицом, хоть надевай уздечку. Его жена, в пятнистом черно‑белом платье, пока супруг разглагольствовал, не открывала рта, что усиливало ее сходство с коровой. Я мысленно спросила себя, не состоялось ли их знакомство на пастбище.
Разумеется, сосед обращался не ко мне, а к Элифалету. Мне ничто не мешало сидеть молча и размышлять о некоторых аспектах Ремесла; и вскоре мне пришло желание сломать силой воли присоску, на которой держалась вставная челюсть болтуна – когда передние зубы свалятся ему на колени, он небось примолкнет. Но Элифалет избавил меня от этого, ответив соседу в истинно американской манере: он плюнул. Плевок, размером в половину десятидолларовой монеты, шлепнулся у самого копыта соседки, и Эли, изображая деревенского невежу, поднес два пальца ко лбу, к отсутствующей шляпе, и пробормотал: «Мэм». Поскольку на коленях Эли покоилось два квадратных кулака, протестов не последовало. Женщина растерла плевок подошвой, тем ставя точку в происшествии.
Дальше мы ехали молча, карета покачивалась, сбоку катила воды река.
В Балтиморе и Норфолке я искала газеты, но смогла добыть только одну: «Военная и военно‑морская хроника». Новостей о Тернере там нашлось не много. Тогда думали, что он прячется на Черном болоте, где, как было известно, беглые рабы укрывались неделями, месяцами, даже годами; пищей им служили лягушки, змеи, водяные черепахи и прочее подобное. В газете не было ничего про восстание в Ричмонде. Про милицию – тоже.
Разгуливать по ричмондским улицам мне не хотелось, и я придумала, как нам разузнать все, что нужно, держась при этом в тени.
Побывав у Розали, мы направились на Маркет‑сквер (не без радости я оглядела там головешки, оставшиеся от темницы Селии, – волей судьбы и случая она сгорела дотла) и в читальный зал, который заметила прежде у «Таверны Баулера». Там нам с Эли выдали подборку газет за последние три месяца, расположенную в хронологическом порядке. Саваннская «Джорджиан». «Нью‑Орлеанская пчела». Ки‑уэстская «Инкуайрер». Новостей о виргинской милиции не было нигде. С местной прессой нам повезло больше: в ричмондской «Конститьюшнл уиг» Эли прочитал о свободной черной женщине – «ужасной негритянке, пособнице бунтовщиков», – которую милиция «усмирила». В заметке (объявление среди других, суливших награду за Тернера) говорилось далее, что негритянка воспротивилась Справедливому Возмездию.

Справедливое Возмездие явилось после наступления сумерек. В лице пяти белых мужчин и мальчика, вооруженных дубинами и ножами.
Я их видела. Вызвала колдовством эту сцену, когда позднее получила возможность обратить ясновидение назад, в прошлое. Я не сомневалась, что ни одна газета не скажет правды о смерти Мамы, и потому мне ничего не остается, как только вызвать сон и посмотреть самой.
Они проникли на участок через кусты, и вел их мальчишка. Возможно, он видел, как через колючую бирючину пробиралась Розали (или Эдгар, или я). И этому самому мальчику однажды явилось привидение в особняке Ван Эйна; да, во сне я узнала этого ребенка с огненно‑рыжими волосами. Именно он давним‑давним утром катал обруч, именно он поднял глаза и увидел меня в окне второго этажа.
Едва ли назовешь везением то, что эта компания застала Маму Венеру в столовой усадьбы, а не в погребе, где их злоба нашла бы себе дополнительную пищу. Обстановка виделась мне как в жизни, только окрашена она была в водянисто‑голубой цвет. Легкое колыхание не мешало видеть формы. Движения были замедленны, растянуты настолько, что, казалось, прошла вечность, пока Мама Венера сидела за длинным‑предлинным столом, положив на поверхность загрубевшие ладони и выстукивая укороченными пальцами нетерпеливую дробь. С болезненной отчетливостью я слышала, как, запинаясь, били часы.
Стук входной двери. Царапанье, топот сапог. Шаги мужчин и ребенка, из комнаты в комнату. Она все сидела, так бесстрастно. Мне хотелось окликнуть ее, предостеречь. Но, конечно, это было невозможно. Более того, я поняла, что предостерегать ее было и незачем, она ждала их, видела.
Нашел ее тот чертов мальчишка. Молча ввалившись в столовую, он выскочил наружу, где высоким, девчоночьим голосом окликнул остальных, находившихся внизу, в вестибюле. Двое мужчин откликнулись и поднялись наверх. Один из них был рыжий, отец мальчика. Войти в столовую никто не осмеливался. Они ждали, пока другие осматривали дом и наливались гневом: кто такая эта негритянка, чтобы жить в подобной роскоши? Как она приобрела и свободу, и состояние?  Конечно, никто из них не знал правды; они наслышались лжи, суеверных выдумок и легенд, но главным было чересчур большое богатство Мамы Венеры.
Они назвали ее Заговорщицей. И убили, так как ничто им не мешало.
…О, этот сон, тянувшийся бесконечно! Он вновь и вновь повторяется без спроса, омрачает мой мирный отдых, тревожит, потому что сны, вызванные заклятьем, обретают власть над заклинателем.
…Посмотрите на это моими глазами.
Вот они все стоят в дверях столовой Ван Эйна. Будь они псами, они бы залаяли, потому что загнали добычу в угол. Кто‑то что‑то говорит, слов я не разберу. Из рук в руки переходит прямоугольная бутылка. Один ступает на порог, сквозь мой сон проникает стук.
Входят в комнату. Мама Венера противится, да; насколько способна.
…«Воспротивилась» – было сказано в «Уиг». Что это было? Крики из бесформенного рта? Крики, зародившиеся в прокопченных легких? Крики, рвавшиеся из горла настолько ободранного, что суп в него проскакивал только остуженный, желеобразный (стенки его, толстые, в рубцах, были неспособны сокращаться)? К какому спасителю взывали эти крики? А может, она отбивалась – неподвижными руками, кулаками, которые скорее предполагались, чем имелись? Или она побежала на своих ногах – пучок мышц на кости, откуда выкипел, испарился костный мозг?
Нет, у нее оставалось лишь одно оружие – страх. Их страх. И вот я вижу, как поднимаются ее перепончатые руки, чтобы отвести с лица вуаль.
Одни заходят ей за спину, другие, увидев то, что осталось от лица, отступают к двери.
Молчание. Тишина. Голубизна сна обращается в лед.
И тут шайку словно что‑то толкает. Они бросаются на нее. Она поднимается на ноги. Ее поднимают.
Волокут через порог столовой. Носки домашних туфель задевают за коврики, за паркет коридора; на задней веранде туфли соскакивают совсем. Ее тащат трое. Двое и мальчик идут следом. Ее дергают так грубо, что перепонка из кожи между плечом и шеей трескается. Сухо. Бескровно.
Вуаль падает на лицо. Облегчение: не видеть его во сне. Не видеть лицо, которое так мне дорого.
Они выбирают персиковое дерево, но ветви его слишком хрупки, слишком низко растут. Мужчины озабочены, ищут подходящую виселицу.
…Озабочены? О, где же была Элайза Арнолд, когда нужно было заботиться о живущих? Спала в могиле на склоне холма? Парила над телом Генри в Балтиморе? Или, отведя уже старшего брата домой, к себе, к смерти, расположилась у постели Эдгара?.. Но нет, поэт не сдастся. В этом я уверена, хотя уверена и в том, что из‑за пределов тьмы до него долетает вечный зов; он только не распознает в нем плача матери.
Да, они озабочены, но вскоре им попадается на втором дереве достаточно прочный сук. У ствола собираются куры, неуклюже пытаются взлететь. Одна вонзает когти мальчику в глаз, норовя ослепить. А вот и другие птицы. Я вижу, слышу эту какофонию. Сойки и вороны, чайки с реки; два ястреба кружат на фоне взошедшей луны, потом налетают на шайку.
Вот началось избиение. А вот оно кончилось, а я все смотрю, не в силах пробудиться.
Но наконец голубизна сгущается в черноту, два сердца затихают – Мамы Венеры и мое.
Под ударами палок смерть приходит быстро, но это меня не утешает.
Да. Один удар, и череп трескается. И Мать Венера умирает во второй, последний, раз. Эту смерть она давно держала в мыслях. Но вот вопрос: если оставить в стороне средства, была ли эта смерть желанной? Я знаю, Мама Венера сомневалась, что она придет, безвозвратная смерть. «Уход», – сказала она однажды. Но я не знала, насколько долгими, насколько глубокими были ее раздумья о собственной смертной природе (суждено ли ей умереть или Элайза Арнолд привязала ее к земле навсегда?), пока той же ночью кое‑что не обнаружила. Пробравшись в подвал Ван Эйна, мы с Эли сделаем немало находок, весьма интересных, как мне предстоит убедиться, для ведьмы вроде меня.

44
Восставшие

Ночь все никак не наступала. Когда наконец пали сумерки, мы с Эли вышли из читального зала на улицу, в темноту. Месяц проглянул ненадолго и тут же заволокся облаками.
Открытая задняя дверь ванэйновского особняка походила на рот, готовый заговорить. Судя по холоду, тишине и темноте, внутри никого не было, однако недавно здесь кто‑то побывал и, по‑видимому, удалился в спешке. Вокруг наполовину упакованных ящиков валялась солома. Обеденный стол был тесно уставлен посудой, которую, вероятно, собирались сосчитать и вывезти. Куда? Кто был наследник? И что мог сказать по этому поводу Джейкоб Ван Эйн? Да и был ли он жив? Или Элайза завлекла его в тенета смерти?
Элайза… Ее как будто поблизости не было, но я все же втягивала носом воздух, чтобы бежать без оглядки, если почую гниль.
Дверь подвала была закрыта. Я нажала на потайную пружину, и мы при свете единственной свечи стали спускаться.
От земляного пола веяло холодом, пламя свечи мигало. Когда оно успокоилось, мы осмотрели подвал.
Повсюду были разбросаны materia, имеющие отношение к ведовскому Ремеслу. За долгие годы, пока я отсутствовала, Мама Венера пробовала заниматься колдовством. Теперь я в этом убедилась. К огню была придвинута железная стойка, с которой свисали большие и маленькие котелки. На столе располагались ряды цветных стеклянных пузырьков, другие пузырьки хрустели у нас под ногами. Горела восковая свеча, водруженная на череп; от нее остался лишь огарок. В сыром воздухе стоял запах трав – едва ли знакомых обычным кухаркам. Я догадывалась, о чем думает Эли, но, застав в подвале оборудование для занятий Ремеслом, я была удивлена даже больше, чем он.
– Женщина, которая здесь живет… жила, – проговорила я, – она не была ведьмой. Да, у нее был дар, и она знала о ведьмах и о многом другом тоже, но к сестрам она не принадлежала.
В побеленные стены были вделаны кронштейны из кованого железа, на них опирались дощатые сосновые полки. Когда‑то они прогнулись под тяжестью груза, хотя теперь на них было пусто. Несомненно, прежде здесь стояли книги.
В углу у камелька я увидела стул Мамы Венеры. Я шагнула ближе и, коснувшись губами пальцев, приложила их к перекладинам спинки. И остановилась, раздумывая о том, как Мама простилась с девочкой, которую знала с малых лет.
Тут послышался глухой стук – удар ногой. Элифалет спросил из темного угла:
– Что это?
Еще не рассмотрев, я поняла: это мой nécessaire. А по звуку поняла еще больше – в него Мама Венера поместила книги и многое другое. Она подготовила сундук для меня. Уложила внутрь наши секреты – ее и мои. На ярлычке было указано мое ненастоящее имя и добавлено, красными чернилами и слишком корявым для Розали почерком: «Сент‑Огастин». 
Возиться с замком нет времени. Заберу все как есть.
Сундук был тяжелым, да, но нам с Элифалетом вполне по силам. Мы вытащили его наружу по ступенькам лестницы и вместе с ним покинули дом Ван Эйна.
На улице не было ни души, и все же мы порадовались облакам, скрывавшим луну. Близилась ночь; сундук выскальзывал из моих потных рук. Но я не желала свалить груз на кавалера; нести его самой казалось долгом… К счастью, однако, Элифалет кое‑что придумал.
Углядев в двух кварталах возчика с угольной тележкой, он свистнул. Дальше сундук покатился прочь, а я проводила его взглядом. Рядом с ним сидел Эли, махая мне, чтобы я не беспокоилась. Он, как и задумал, собирался присмотреть за вещами. Потом он поднял другую руку, со скрещенными средним и указательным пальцами. Этим он желал мне удачи, потому что знал: у меня имелись незавершенные дела на кладбище, на земле горшечника, куда свозили гнить бедняков.

Нужное место я нашла легко – чутьем, я бы сказала. Я чуяла их присутствие (не запах гнили, нет, хоть без него тоже не обходится). Воздух начинает отдавать железом, словно тут недавно поработал кузнец, а также сыростью. Я чую мертвых, как другие, если им верить, улавливают запах близкого дождя… Дождь, да; той ночью моросил дождик, не останавливаясь, крепчая вместе с мертвецами.
До меня долетел их привычный уже шепот. Это звучали остатки жизни, которая постепенно покидала мертвецов, растворялась сперва в земле, потом в воздухе, затем уносилась прочь.  Вернусь к сравнению с железом. Представьте себе, что вы стукнули одним железным прутом о другой, и вот они дрожат – такой же шум идет от мертвых. Иной раз в нем можно уловить речь или другие осмысленные звуки. Но говорить пытаются только самые беспокойные. Их слышат не многие, однако они надеются, ждут, что явится кто‑нибудь вроде меня.
Той ночью это был гомон, не слова, и я, ступая от могилы к могиле, не обращала внимания на гул голосов. Луна сбросила с себя покрывало облаков и ярко сияла над землей горшечника; при ее свете я разыскивала могилу Мамы.
Она скоро нашлась – дыра, размером меньше, чем нужно. Мелкая, квадратная, телу, чтобы уместилось, нужно было придать скрюченную позу зародыша или подогнуть под него сломанные члены. Земля, мягкая, еще не осевшая, высилась холмиком. Я с легкостью отрыла три, четыре фута.
Разрывая могилу, я, конечно же, потревожила должников, тех беспутных, безымянных покойников, которых жители Ричмонда год за годом сюда сваливали; их голоса звучали все громче. На этом фоне я время от времени различала мольбы. От их смятения дождь припустил сильнее, и вскоре я погрузилась по колено в грязь. Но я не останавливалась, и наконец мои пальцы нащупали материю: мешок? саван? Да, они зашили Маму Венеру в саван и без гроба опустили, скрюченную, прямо в могилу.
Она была легкая, как воздушный змей. За несколько недель черви еще не сглодали плоть, и я чувствовала ее сквозь ткань. Видеть я ничего не видела, саван был плотно зашит.
Я подняла ее, держала на руках, повторяя бесчисленные пьета. Встала и двинулась к воротам кладбища, глухая к взывавшим мертвецам. Я была исполнена решимости, но мертвецы смущали все мои чувства, в том числе и шестое, ведьмино, – силу, так сказать. Да, именно благодаря возросшей силе я смогла той ночью противостать мертвым.
Мертвым, у которых, как всегда, было два устремления: вернуться к любимым и восстановить справедливость. Они, подобно узникам, жаловались на то, что безвинно попали в заточение. Но чем я могла помочь? Ничем. Во всяком случае, той ночью. О, наверное, мне нужно было как‑то попытаться, нужно было выслушать их призывы, на какие‑то откликнуться. Но нет, я, можно сказать, перешагнула через их души, сыпля извинениями, как семенами. Я отговорилась спешкой. Им в самом деле спешить было некуда, а я торопилась изо всех сил, меня ждал Эли. Вернее, нас. В округлой тени церкви Поминовения.

Неся Маму Венеру из могилы, я заметила, что в саване… что‑то перемещается. Не извивается, не корчится, нет. Оно было не живое само по себе, но и не мертвое. Скажу «беспокойное» – этого достаточно.
Я заговорила, успокаивая ее, умиротворяя. Сказала прощальные слова и изложила намерения, которые у меня возникли в тот же день.
С моей стороны это был смелый поступок. Не меньшая храбрость потребовалась, чтобы завладеть тележкой и инструментами могильщика, посадить Маму в тележку и повезти по улицам Ричмонда. Смелый поступок – доставить тело на то место, где много лет тому назад его постигла первая смерть.
Дождь лил вовсю, по улицам струились потоки. Он смыл кладбищенскую грязь, но тонкая одежда облепила меня, как вторая кожа. Дрожа всем телом, я везла дальше свою необычную тележку. Когда мы приблизились к церкви, я почувствовала… да, почувствовала, но также и увидела: мешок задвигался. Теперь, да – он извивался и корчился, и это меня подбодрило. Провидица, похоже, распознала мои намерения и была с ними согласна.
И я смогла проникнуть взглядом сквозь мешок… Храбро.

Элифалет меня ждал. Годами прислуживая Герцогине, он приучился ни о чем не спрашивать, и его выучка в тот день порадовала меня даже больше, чем обычно. Если бы мне пришлось изложить свой план с начала до конца, я, убедившись в том, насколько он нелеп, утратила бы кураж и все было бы потеряно.
Разумеется, путешествуя на юг на морском судне и в карете, я рассказала милому Эли про Маму Венеру если не все, то многое. И должно быть, похвалы мои прозвучали убедительно: той ночью Элифалет Риндерз, снимая с тележки останки Мамы Венеры, проявил такую почтительность, с какой к ней редко кто относился при жизни.
Мы пробрались к боковым дверям церкви.
Луна скрылась и не выдала нас. Дождь полился сплошными струями, серебряными на черном ночном фоне. И в тот самый миг, когда я подбирала булыжник, чтобы сбить замок, небо пропорола ослепительно белая молния. Мы втянули головы в плечи, ожидая грома. Да, погода менялась к худшему. Странное это было приветствие от мертвых обитателей склепа, как один неуспокоенных: такая жестокая смерть, такая тесная могила.
– Эли, – произнесла я, когда мы были в церкви, – я не знаю, чего ожидать от этой ночи. Если я отключусь – на час или дольше или на веки вечные, – позаботься обо мне.
– Не отключишься, – заверил он. – Герцогиня говорит, ты сама не знаешь, насколько ты сильная. Ну все, пошли. Вперед!
Эли пошагал следом за мной, оба мы жались к изогнутой стенке. Было темно, только за цветным стеклом – синим, красным, золотым и зеленым – вспыхивали молнии. Эти окна… Стекла дрожали под ветром – вот‑вот на нас посыплются многоцветные осколки.
Надо бы спуститься, решила я, и побыстрей. Я обернулась к Эли, который легко, как пушинку, нес тело. Вглядываясь при неверном свете мне в лицо, он произнес:
– Ты не та ведьма, какой была час назад. Твои глаза… в них держится жаба. Мне известно, что это значит… Нет, нынче ночью ты не отключишься.
Мы пересекли церковь и в полной темноте стали спускаться по узкой винтовой лестнице. В подполье. Тьма стояла непроглядная, из склепа веяло не по сезону пронзительным холодом.
У подножия лестницы я присела. Элифалет передал мне Маму Венеру – ему нужно было подняться за инструментами, которые я оставила в тележке гробовщика. Да, я сидела и нашептывала, умиротворяя мою подопечную, так как она была неуспокоенной. Я ощущала, как у меня на коленях тихо трутся одна о другую кости, как из‑за этого с них спадает плоть. У меня в голове возникла только одна мысль: пой, пой!  Не припомнив ни одной колыбельной, я обратилась к песне, которую как‑то пела Селия:

Слышится музыка над головой:
Это Бог, Он где‑то со мной.

Над моей же головой звучали только порывы ветра, к которым присоединились затем шаги спускавшегося Элифалета.
Эли вернулся с инструментами, а еще он нашел фонарь. При его свете мы втроем пошли вглубь, скрючившись в три погибели под низеньким потолком; дорогу в склеп нам указывали волны холода. Пол был неровный, на глине попадались немаленькие камни, неуверенно ступавшей ведьме было где споткнуться, а я теперь сама несла Маму Венеру, чтобы она не напугала Элифалета своим… чем? Своим нетерпением?
Элифалет знал, что или, точнее, кто содержится в гробнице. Чувствовал ли он их так же, как я? Ну нет, едва ли. Тем не менее что‑то необычное он ощущал, таким притихшим я его видела редко. При свете фонаря, который нес Эли, сияли белки его широко открытых глаз.
У меня же зуб на зуб не попадал в стылом склепе. Колени скрипели, холод просочился и туда. Вот уж точно, пробрал до костей. В ноздри проник запах смерти – железа, проржавевшего под долгим проливным дождем.
Мертвецы, здешние обитатели, негодовали. Об этом свидетельствовала буря, что бушевала над церковью. Ей вторило дребезжание стекол, готовых вывалиться из рам. Медлить было нельзя, и я взялась за дело.
Я положила Маму Венеру у стены склепа, на освященную землю.
Взяла у Элифалета зубило. В руке у меня уже был плоский камень. Пошарив по стене, я нашла шов. С каждым ударом холод все глубже проникал в тело, до самого мозга костей. Глаза мои были широко распахнуты, и, несомненно, в них плотно засела жаба. На спине болтались распущенные волосы. Вскоре холод зазвучал, или это был звук смерти, говор ветра?
Пятым или шестым ударом я вскрыла гробницу; внутри раздался свист – думаю, это был выброс жизненной силы, давно пребывавшей в ловушке… Сырость. Сырость ужасная. Сыростью тянуло из глубины склепа. Свист становился громче, пронзительней, в нем слышалось такое… напряжение, что я растерялась и, чтобы расширить пролом, глубже вогнала зубило. Свиста и сырости еще прибавилось. Меня швырнуло назад – сила, освобождавшая мертвецов, шла не снаружи, не от меня и моих инструментов гробовщика, а изнутри.
Цементная отделка гробницы отвалилась. Осколки засыпали Маму, которая вроде бы корчилась в глубокой тени. Когда стали падать и кирпичи, я взяла Мать Венеру на руки и…
Нас шатало и отбрасывало, я сквозь бурю смерти кричала Элифалету, чтобы он бежал прочь, а тем временем стена подалась. Треснула. Сперва чуть заметно. Возникли швы, подобные тому, который проделала я. Оттуда, как пар из котелка, рвался наружу сырой воздух. Трещины сбегались воедино, как ручьи сливаются в реки, а реки – в море. Это и было море; хлынув из образовавшейся пробоины, оно опрокинуло меня на спину. Я выронила Маму Венеру и…
Подхваченная студеным вихрем, я шмякнулась о заднюю стенку подвала. Нет, это не был обыкновенный ветер. Я говорю о ледяном вихре, стремительном, как жар из печи. Он отбросил меня от склепа футов на десять. Жутко. Вкус холода во рту, на языке. Ледяная волна заморозила мне нос, поднималась к глазам, проникала в голову. Мозг словно бы оторвался от корня, чувства смешались, зрение стало слухом, осязание – обонянием. Но затем мне явился свет. Нет, нет, нет, я имею в виду не свет жизни, небесный свет или другую подобную банальность; над моей головой, кувыркаясь, пролетел фонарь и грохнулся о стену. Затем – тьма. Через свист (такой пронзительный, что я перепачканными ладонями зажала уши, но не смогла его заглушить) я различила крик Элифалета. Его тоже смело волной – это было понятно.
…Ведьма, не забывай о том, какая неодолимая сила влечет мертвецов в иной мир. Свист, сопровождавший их стремительный переход, был звуком божественным, и я никогда его не забуду… Но где находился Элифалет? Я боялась за него, ведь одним из двигателей смертельного потока был гнев, угроза, понятная любому смертному.
И где находилась Мама Венера?
Я позвала Элифалета. Кликнула Мать Венеру. Никто мне не ответил.
Молчание. И тишина, поскольку мертвые не медлили, а, оседлав ветер, уносились прочь. 
– Эли? – повторила я раз, другой, третий и наконец последний.
– Я здесь, – робко отозвался он.
– Эли, – попросила я, – говори что‑нибудь!
Я надеялась добраться до него, ориентируясь в темноте по голосу. Однако он замолчал. Но я брела дальше, снова выкликая его имя. И ее. Назад к склепу. Туда, где я в последний раз видела Эли. Туда, где выронила ее, когда…
Материя. Я нащупала материю. Сухую, хотя нашла я ее в луже грязи. Она была волокнистая, скользкая – водонепроницаемая материя ее савана.
Обеими руками я принялась охлопывать пол. Там, тут. Это был саван, целый, но внутри ничего не осталось. Ни плоти, ни кожи, ни скелета.
На мою ладонь легла теплая рука, и я вздрогнула.
– Эли? – вопросила я тьму.
Он привлек меня к себе. Он промок и дрожал – от холода и не только.
– Что это… кто это сделал? – спросил Эли.
– Мертвые, – сказала я. – Как я и надеялась.

Покинув церковь Поминовения, мы торопливо спустились по склону холма к берегу.
Буря прекратилась, и внутри и снаружи. Луна сияла словно бы с гордостью. Звезды сверкали. От Джеймса как будто поднимался пар. Мы сели на берегу, наши души были окутаны таким же туманом, как пороги выше по реке.
У Эли, конечно, были вопросы, но он снова промолчал. Да и что толку было их задавать, все равно на большую часть у меня отсутствовали ответы. Я знала, что мертвецы из церкви Поминовения стремились на свободу. Это я поняла, как только их ощутила. Но я не могла рассчитывать, что они возьмут… ну что ж, я, как ведьма, сделала рискованный ход, не зная, как они… как он  поступит.
По‑видимому, он взял.
Я нащупала дрожащую руку Элифалета. Или не его рука дрожала, а моя? Как бы то ни было, мы успокоились и тихо сидели той ночью на берегу, пока, ну да…
Со временем небо озарилось светящейся дугой. Я признала в ней падающую звезду, но сердце говорило иное:
Это были Мама Венера и ее Мейсон, в танце они уносились прочь. 

45
Прощание

Днем ранее Эли (наших будущих приключений он не предвидел, однако справедливо предположил, что они будут необычными) самостоятельно заказал нам комнату в таверне близ Шоскоу‑Слип; место это настолько сходствовало – по виду, да и в прочих подробностях – с «Таверной Баулера», где я побывала в прошлый раз, что я не стану его описывать, скажу только, что там нас ожидали кровать двойной ширины и обильный табльдот. Когда я, совершенно обессиленная, сидела на берегу под звездами, меня очень обрадовало известие, что нам есть где заночевать. Не меньше я обрадовалась, найдя там свой nécessaire.
Следующим утром, пока Эли заботился о наших предстоящих делах, я спала, потому что в крови у меня гудело и усталость навалилась такая, какой… Enfin, я спала. И сны мне виделись такие мстительные, что пробуждалась я со вкусом крови во рту.
В снах мне встречались те ополченцы, которые явились в дом Ван Эйна, и я расправлялась с ними при помощи дубины. Что касается рыжеволосого мальчика, ему я готовила наказание, доступное только ведьме. В снах я видела одну из бельгийских сестер (в книгах старого континента мне попадались страницы поистине ужасные), которая рассказывала, как она однажды пришила к лицу подлеца‑соседа нос рыжей лисицы. Еще там бродил на птичьих лапах высокий нескладный шотландец и клевал мясо и монеты. Джон Аллан попадался мне в Молдавии, у «Эллиса и Аллана», и я могла бы его пришибить… собственно, так я и поступала. Да, я обрушивалась на него и сражала одним ударом, как описывается в Ветхом Завете. Такая вот пьянящая, бесшабашная сила была дана мне в снах, однако и после пробуждения, отчасти придя в себя, я все еще видела сквозь кровавую пелену Джона Аллана, поскольку, если бы он умер, мне не пришлось бы больше беспокоиться из‑за Эдгара По. О, я старалась не думать о шотландце, чтобы не пожелать ему болезни или чего‑нибудь еще хуже; его гибель меня бы обрадовала, но брать на себя задачу палача я не собиралась… В минуты бодрствования я задавала себе вопрос: не навлекла ли я на Ричмонд воинство призраков? Иные, несомненно, останутся здесь надолго. И кто знает, что они сотворят, одержимые местью.
…Розали. Не попытаться ли в оставшиеся часы все же переговорить с ней? Нет, решила я. Она не в том состоянии, чтобы видеть меня, выслушивать мою полуправду. Я напишу ей, когда буду на территории, намекну на освобождение нашей старой приятельницы, на ее счастье. Лучше мне уехать, не повидавшись с Розали… и я уеду. И только при мысли «я уеду» меня поразила неприкрытая истина. Эли тоже уедет. Нам назначено расстаться.
Пригорюнившись, я поднялась на ноги, оделась (как Генри) и стала ждать.
Славный Эли, умница, красавец и добряк Эли вернулся, сделав все необходимые приобретения. За ним следовали двое носильщиков. Мой nécessaire отправился по адресу: «Г. Колльер, Сент‑Огастин, территория Флорида». До Норфолка сундук должен был ехать в почтовой карете, а оттуда во Флориду – морем. Для меня Эли избрал дорогу более быструю. В полдень из Ричмонда уходила почтовая карета (merde!), которая следовала на юго‑восток по землям Тернера и, миновав Эллиотс‑Кат, завершала путь в Чарлстоне. Из Чарлстона мне предстояло добираться морем. Что касается Эли, ему, как я узнала, нужно было выполнить поручение в столице, где восседал на троне «Король» Джексон.

В последние дни перед отъездом Герцогиня засыпала меня советами. Среди прочего, она сообщила мне имена двух ведьм. Одну желательно было, по возможности, разыскать, потому что она была «забавница». Второй, напротив, ни в коем случае не следовало попадаться на глаза. О первой повсюду шла – нет, идет – слава, то есть дурная слава; о ее влиянии на общество еще скажет свое слово история. Вторая – тоже легендарная личность, но совсем другого рода. Мне предстояло сойтись с нею так близко, как мало кому другому; поистине, запись ее истории – задача моя и только моя.
Пока что, однако, позвольте мне ограничиться немногословным рассказом о ведьме‑«забавнице».
Она была приятельницей Герцогини, сестрой по шабашу прошлых дней, и потому Герцогиня поручила Эли доставить ей записку, вернее, пространное письмо, содержание которого я не стану здесь раскрывать. Оно, вероятно, носило характер несколько… зажигательный, и потому Герцогиня не решилась доверить его почте. Эли предстояло самолично передать его в руки Пегги Итон, супруги военного министра.
Ныне ей присвоили кличку Пегги Помпадур, поскольку недавно они с Джоном Итоном отбыли с некой дипломатической миссией в Испанию. О, подумайте только о несчастной Испании! Расколотая войнами за наследство… да, конечно Пегги Итон сыграет там не последнюю роль, свою приверженность государственным делам она уже доказала.
В самом деле не далее как за полгода до моего возвращения в Ричмонд Пегги Итон выкинула номер поистине беспрецедентный: в апреле 1831 года Джексон потребовал отставки всего кабинета министров. Это был кульминационный момент скандала, начавшегося с оскорбления, которое нанесла миссис Итон супруге вице‑президента, Флорид Калхун. Так как прошлое Пегги изобиловало сомнительными слухами, старая курица Калхун отказалась с ней общаться: то на одном, то на другом приеме она открыто демонстрировала миссис Итон свое пренебрежение.
Дело в том, что Пегги Итон, а тогда – юная мисс О'Нил, проживала в столице на верхнем этаже пансиона, принадлежавшего ее родителям, нижние этажи которого кишели провинциальными юристами. Повсюду шептались о том, что в обслуживании постояльцев она… заходила очень далеко. Позднее, в качестве миссис Тимберлейк, она своей неверностью довела молодого супруга до самоубийства – он утопился в море. Немалое негодование в обществе вызвал скоропалительный союз вдовы с Джоном Итоном, лизоблюдом будущего «Короля»; он претендовал тогда на принадлежность к элите штата Теннесси и вскоре должен был облачиться в траур по своей жене, Рейчел, на несколько лет пережившей свое доброе имя. (Были обвинения в бигамии, затем дуэли.)
Un vrai scandale! Образовались враждебные партии. За Пегги стояли только двое – ее супруг и Джексон. Однако в военных кампаниях они поднаторели. Троица торжествовала. Все государственные мужи (и жены), принадлежавшие к кабинету министров, пали жертвой, как было сказано, итоновской лихорадки.
Да уж, горе несчастным испанцам: эта миссис Итон – ведьма, не стесняющаяся в средствах… Однако я рада ее отъезду, из страны вообще и из Флориды в особенности. Поскольку не прошло двух лет, как Итоны переселились из Вашингтона на территорию. Джон Итон сел в Таллахасси губернатором, но Пегги, сочтя столицу болотом, водворилась в Пенсаколе; ей пришлись по сердцу местная испанская расхлябанность, креольские повадки. Она царила на карнавале, на маскарадных процессиях Патгоу и, как всегда, сеяла вокруг скандалы. Загорала до испанской черноты, устроила себе салон на ипподроме, где ее видели со страусовыми перьями в высокой прическе, в окружении мужчин. Наши дорожки вполне могли бы пересечься, но я постаралась, чтобы этого не случилось. В первые годы после возвращения на территорию… мне было не до того.
И это побуждает меня вспомнить о второй ведьме, против которой Герцогиня предостерегала, – это Сладкая Мари, личность легендарная для всех, кроме меня, невезучей.

О, но стойте. Мне не хочется о ней писать… Перо не желает тратить чернила на Сладкую Мари. Оно предпочитает Элифалета Риндерза, и я ему не откажу, хотя конец этой истории утопает в слезах, потому что…
Спустя год после нашего расставания Эли умрет.
Я узнала эту новость из письма Эжени, датированного 26 сентября 1832 года.
В то самое утро Элифалет, занимаясь своими обычными обязанностями, спускался вместе с Сарой по лестнице, и внезапно его внутренности скрутило спазмами настолько жестокими, что он вцепился в перила, а потом скрючился на ковровой дорожке. Там он оставался долгое время; сестры, разбуженные криками Сары, принялись его лечить, но у него не хватило сил, чтобы добраться до черных покоев, которые он издавна делил с Герцогиней. Не сомневаюсь, кроме того, что мой дорогой Эли лишился силы воли, так как не мог не догадываться – его настигла та самая язва.
…Та самая cholera morbus. Которая ползла на запад – из Индии в Китай, из Сибири в Санкт‑Петербург и далее в Ливерпуль. До меня доходили рассказы. До всех нас. Но я верила тем, кто утверждал, что Америке опасность не грозит, эпидемия не пересечет, не сможет пересечь океан. Но она, конечно, смогла, и карантинные меры запоздали. На следующее лето после того, как я покинула Нью‑Йорк, то есть в 1832 году, эпидемия унесла здесь тысячи жизней, как и в Балтиморе, Цинциннати, Новом Орлеане… Одной из жертв был Элифалет Риндерз.
Болезнь у моего друга протекала стремительно. («Хотя это мало нас утешило», – писала Эжени.) За судорогами последовал бунт всех систем организма, вызвавший излив рвотных и еще более неприятных масс. Эжени описывала, как Эли терял красоту: холодная кожа сделалась фиолетово‑синей, язык побелел. «Как червивое мясо» – было сказано в письме. Окоченев, он торчал меж бледных губ. Дымчатый нефрит глаз превратился в серый пепел. Глазные яблоки съежились, усохли; казалось, в черепе их удерживают только трепещущие веки.
Герцогиня вызвала двух из трех хирургов, имевшихся в районе, и оба, разумеется, явились. Один, оглядев дом, о котором был немало наслышан, «посмел выказать Герцогине пренебрежение»; когда он заметил походя, что болезнь – это «кара Божья», его тут же изгнали прочь. Убедительное свидетельство высокого статуса Герцогини – в Киприан‑хаусе могли указать на дверь и хирургу.
«Она была в отчаянии, – писала Эжени, – и от этого нам становилось еще больнее».
Второй врач прописал мятную воду, куда сестры должны были добавить попеременно тридцать капель эфира и опия. В ателье, разумеется, кипела работа, ведьмы снимали с полок книгу за книгой, разыскивая лечебные средства иного рода. Они носили при себе мешочки из алого шелка; под руководством самой Эжени варили целительные куренья; не сомневаюсь, все неустанно собирали эвкалиптовые листья, чабрец, ароматическую кору, размалывали все это, добавляли корицу и порошки мирры, ладана, фиалкового корня, фиалки, шалфея, а также селитру; из всего этого Сара в большом количестве заготовила саше. От лечения пульс у Эли как будто сделался сильнее, чувства обострились настолько, что они с Герцогиней смогли побеседовать немного за закрытыми дверями. Когда я представляю себе их прощание, у меня текут слезы.
Действие чар вуду оказалось недолговечным; когда Эли отверг ланцет и банки хирурга (желая «умереть с кровью в жилах»), сестрам оставалось только облегчать его страдания. В ремесле сиделки им пришлось поднатореть. Никто в пораженном мором городе ни за какие деньги не соглашался ухаживать за больными, исключение составляли только обитательницы Киприан‑хауса, знавшие, что им зараза не грозит. Служение плоти все сестры поменяли на служение медицине. Одни подвизались в Гринвичской больнице, другие – в Корлирз‑Хук. Лидия разливала суп на Хьюберт‑стрит. Эжени занималась тем же самым на Норт‑Бэттери и еще заклинала богиню Закамику, хотя помочь зараженным было уже невозможно. Вскоре и сам Киприан‑хаус превратился в филиал больницы; оттого и Бертис умер не где‑нибудь, а на руках своей Лил Осы. Приходили и другие. Они готовы были платить за то, чтобы умереть там, где все напоминает о былых усладах. Но, разумеется, к их деньгам никто не прикоснулся; на сей раз объятия моих сестер не стоили ничего.

В начале своего трехстраничного письма Эжени выражала надежду, что я поспешу в Нью‑Йорк; вероятно, Эли, вернувшись из Ричмонда, рассказывал о том, как я опустошила склеп под церковью Поминовения. На что она рассчитывала? Что я призову духов и они облегчат Эли уход или будут его сопровождать? Может, ей казалось, что я способна остановить длань смерти? Так или иначе, письмо свое Эжени подписала при лунном свете, сопроводив его самым печальным постскриптумом: Элифалет уже скончался.
День или более Герцогиня бодрствовала над телом. Сестры не знали, чего ожидать, потому что она совсем отчаялась. Она приняла на свои нагие плечи все бремя вины. Что показалось мне нелепым, однако в пришедшем затем письме Сары нашлось объяснение.
Цели утренних прогулок Герцогини и Эли по городу и вправду были деловыми, однако дела эти были связаны с благочестием, а не с надобностями сестер. Похоже, Герцогиня не забывала о том, из какой нужды ей самой удалось выбраться, и всячески старалась облегчить участь бедняков. Ее не отпугивала нищета – загоны для свиней на переднем дворе, подвалы, где среди сырых и грязных стен десятками ютились иммигранты; она являлась всюду, чтобы делать добро. Она давала беднякам деньги. (В насколько же ином свете представилась мне теперь ее мелочная расчетливость!) За услуги она взыскивала рабочими местами и едой и раздавала все это, не требуя благодарности. Она пригрела и самое Сару – сироту, дикое дитя африканских лесов. Другие, однако, не знали, кто им оказывал благодеяния; Герцогиня по возможности старалась держаться в тени. И горе тем, кто являлся к ее дверям, будь то с благодарностью или с просьбой… И все время рядом с Герцогиней был Эли. А теперь ей оставалось скорбеть, укорять себя и спрашивать, как она могла забыть, что он всего лишь человек и подвержен болезням.

В 1834 году, когда Нью‑Йорк вновь постигла эпидемия холеры, Киприан‑хауса уже не существовало. Герцогиня распустила его, и сестры рассеялись на все четыре стороны. Некоторые мне писали, по крайней мере сначала, но о большинстве напоминали только цветные булавки на давно заброшенной карте.
Эжени пренебрегла неприязнью королевы города, Мари Лаво, и вернулась в Новый Орлеан. Она живет там в безопасном отдалении от центра, в самом конце проулка около Рю‑Дофин. Она как будто приютила у себя прежнюю Жрицу (и подлинную ведьму), фактически изгнанную из Парижа, – Мари Салоп; та прежде была союзницей Саните Деде и приходится Эжени мистической сестрой. Нынче, однако, ведьма Салоп желает непременно жить на улице и откликается только на Зозо Лабрик, потому что продает пыль от кирпичных брикетов, по пять центов за ведро, а еще за пятицентовик берется начистить этой пылью тебе веранду, дабы таким образом изгнать духов. Мы с Эжени переписываемся, и я не теряю надежды вновь увидеться когда‑нибудь с этой добродушной Vaudouienne.
Что до Герцогини, то она раздала многое из имущества – прежде всего помогла Фанни и Джен купить собственный дом в городе – и уехала из Нью‑Йорка. В нашей переписке с прежними обитательницами Киприан‑хауса постоянно встречается заключительная фраза: «Нет ли новостей от Герцогини?» Но новостей не было. Пока.

Известие о смерти Эли и последующем роспуске Киприан‑хауса должно было повергнуть меня в уныние. И повергло бы, если б уныние не завладело мною еще раньше.
Но к лету 1834 года новости из большого мира сделались для меня средством развлечения; хотя прошло уже три года с тех пор, как я вернулась на территорию, мне все еще не удалось привыкнуть к одиночеству, так как, да:
В Ричмонде я обнаружила, что Селия исчезла.
Я пала на колени перед запертой дверью дома, нашего  дома, где все указывало на то, что он давно необитаем. По стенам, из расщелин и трещин, расползлись занесенные ветром лишайники, на крыше, среди испанских черепиц, поблескивали там и сям пучки серебристого мха. В колени мне впивались раковины и камешки, разрывая ткань панталон. Как же, как  я не подумала о такой возможности? Что Селия, в свою очередь, покинет меня? Это просто не пришло мне в голову, и вот передо мной замаячило одиночество, судьбой моей стали стыд и отсутствие любви, и, осознав все это, я разразилась неостановимым потоком слез.
Долгое время я не поднималась с колен в тишине двора, в тени персей, болотной магнолии и единственного виргинского дуба, склонившего свои ветви до самой земли, где густо разрослись травы; рыдать я перестала только тогда, когда мне почудилось, что меня передразнивают птицы. Печальнейшие часы текли, я не шевелилась, в траве вокруг засуетились белки в поисках упавшей сверху поживы – желудей, орехов, чего‑нибудь подобного… О, как я завидовала их столь несложным поискам.

46
Сестра в одиночестве

Мое возвращение в Сент‑Огастин, в завешанный ставнями дом, стоявший к северу от Променада, во внутреннем дворике таможни, на улице, названной в честь святого, пришлось на душный сентябрьский день. Солнце стояло высоко, с мостовых все еще поднимались испарения после недолгого дождя. Дождавшись, пока уйдут случайные прохожие, я скользнула в свои ржавые ворота и по кирпичной дорожке добралась до заднего двора. Снова пошел мелкий дождь – закапал, как слезы или пот, просачиваясь через кроны деревьев.
Я перевела взгляд – нет, уставилась – на замок; железный глаз с ржавыми потеками слез на кипарисовых досках двери. Именно тогда я поняла, что Селии нет. И упала на колени.
Когда я наконец встала и принялась искать ключ… да, он был там, где я надеялась его обнаружить, – засунут в раковину стромбус у двери. Там мы с Селией его прятали в тех редких случаях, когда уходили врозь. Эта привычка осталась у нас с Хоспитал‑стрит.
Тьма и пыль внутри дома подтвердили мою догадку: Селии не было уже давно. Покидая дом, она не навела порядок; постель стояла неубранная, остывшая, запах Селии выветрился; бутылка вина на фортепьяно была оставлена открытой; фрукты на буфете давно сгнили, в вазе кишмя кишели муравьи и мелкие, едва различимые мушки, и от всего натюрморта разило тлением. Поблизости обнаружились те самые синие очки, которые мы сделали для Селии в начале нашего побега.
Вернувшись на территорию, я отправилась к почтмейстеру. Он вернул мне все письма, которые я отправила Селии. Пытался ли он доставить их по адресу, спросила я. Да, раз или два, но ему никто не открыл. Он пожал плечами. Улыбнулся. Потрогал пальцем монету, которую я положила на прилавок.
Я отдала ему письма к Себастьяне, к девушкам из Киприан‑хауса и к Розали По; все они уведомляли о том, что я прибыла в Сент‑Огастин и писать мне следует по старому адресу. И еще я предупредила почтмейстера, что вернулась с намерением здесь поселиться и со мной будет жить моя сестра, Генриетта, которая, несмотря на робость, когда‑никогда тоже может появиться в почтовой конторе.
– Женщины, – с братским сочувствием кивнул он. – У всех у них ветер в голове.
– Пожалуй, – согласилась я. И стала настойчиво расспрашивать его о Селии. Ему было нечего ответить, но тут я добавила: – Лидди, некоторые зовут ее Лидди.
– А, ну да, рабыня. Такая миловидная; да, да, да.  Понятно, почему вы так интересуетесь. Скажите, она бежала? – От этой мысли он оживился, и я его за это возненавидела.
– Она не  бежала, – мотнула головой я, зная, что говорю неправду. – Она свободная, ей незачем бежать… Будьте здоровы.
И я шагнула за дверь, не оставив в конторе ничего, кроме монет, писем и лжи.

Явившись в порт за сундуком, я и там расспрашивала про Селию. Если она отплыла на судне, может быть, кто‑нибудь ее видел. Но ничего узнать не удалось, а длить расспросы я не хотела, опасаясь, что Селию примут за беглую рабыню.
Больше мне повезло с nécessaire; милый Эли (которого я через год стану оплакивать) хорошо позаботился о его перевозке. Двое мальчишек прикатили сундук в тележке к моим дверям. Я распорядилась, чтобы они затащили его в кладовку при кухне. В связи с его содержимым – большим грузом книг – ко мне явился позднее мой единственный посетитель, корабельный плотник, с которым я познакомилась, когда занималась переводом; он задолжал мне услугу, и в обмен на расписку я попросила, чтобы он соорудил для меня книжные шкафы. И они воздвиглись, высокие стражи из расщепленного кипариса, у каменной стены. Вокруг полок я расположила все мои давние принадлежности. Это был настоящий ведьмин кабинет. Он бы немало поразил постороннего наблюдателя, но, конечно, я не предназначала его для посторонних глаз. Опасаться нужно было только Эразмуса Фута, но когда он явился, я грубо его отшила.
На полках я расставила по темам тома, приобретенные Мамой Венерой и Розали. Бросалось в глаза отсутствие моей первой «Книги теней», и часто я ломала себе голову над тем, куда она могла подеваться. Подозреваю, ее нашел и присвоил Эдгар. У меня, конечно, нет доказательств, но столь сильное подозрение, продиктованное интуицией ведьмы, да…
Книги.
Несколько книг о Флориде, то есть брошюры, опубликованные в последние годы и имеющие целью привлечь на полуостров приезжих. Это была загадка. С какой бы стати Маме Венере интересоваться Флоридой, разве что ей хотелось представить себе край, куда уехала освобожденная ею Селия. О да, несомненно, Розали зачитывала Маме отрывки из таких книг, как «Флоридские зарисовки» Форбса, «Наблюдения» Виньоля, «Заметки о Восточной Флориде» Симмонза; всюду Флорида объявлялась земным раем, и можно было подумать, что здесь стоит уронить в землю зернышко и через три месяца ты владелец сада. А ведь посевы – будь то хлопок или тростник, сималь или барбадосский хлопок – требуют немалого ухода. Местный соленый воздух и вправду целителен, однако авторы не могли не упомянуть летний «нездоровый сезон». Я изучила эту пропаганду от корки до корки и таким образом хорошо узнала каждый уголок территории, не покидая своего убежища за увитой виноградом калиткой. Если я осмеливалась выйти за его пределы, то по холодку, при лунном свете. В дневные часы окна у меня бывали зашторены; в солнечном свете мне виделось обвинение. Мне не нужны были напоминания о мире за моими стенами и о прегрешениях, которые я совершила в их пределах… Я потребляла только самое необходимое, позволяя себе минимум излишеств. Дабы описать, насколько я запустила свой дом, свое тело и душу, лучше всего воспользоваться словами самого Блаженного Августина: «Я сделался сам для себя бесплодной пустыней».
Правда, как ведьма я процветала. Набралась силы, той самой, которую заимствовала у мертвых.
Как я это поняла? Очень просто. Вернувшись к Ремеслу, я достигла успеха там, где раньше терпела неудачи, и не просто неудачи, а тяжелые провалы.
Вначале у меня душа не лежала к занятиям Ремеслом. Но однажды ночью, сидя перед портретами чужих предков, с обычным, не колдовским вином в стакане, я обратила случайную мысль в действие: закрыла глаза, пробормотала Слова Воли, которым меня научила Лидия Смэш, и заставила захлопнуться, одну за другой, все внутренние двери дома. Поскольку я была пьяна, это мне понравилось. Оставаясь в другом конце комнаты, я заиграла на рояле. Звуки нестройные, но все же победа, верно? Успех я отметила – да, новой порцией вина.
Что касается усвоенного от Эжени, этого я касаться не стала; для вуду нужен объект, человек, а не рояль. А у меня никого подходящего не было. Даже живущего дверь в дверь докучливого соседа, на которого я могла бы напустить Агару‑Тоннерр, Сими или иное злобное божество из пантеона вуду. В самом деле жители Сент‑Огастина могли бы поклясться, что мой дом пустует.
И вот, не увлекшись ни телекинезом, ни вуду (хотя куклу Барнума я все же изготовила и воткнула ей красные булавки в секретные места), я исключительно от скуки взялась за некоторые книги из сундука. Только тогда мне стало ясно, по какому принципу была подобрана библиотека Мамы Венеры.
Достаточно сказать одно: Провидица как будто долгое время не знала, считать себя живой или мертвой. Где она отводила себе место – на узкой границе между этими состояниями? Как я ее жалела, как скучала по ней, надеялась, что она покоится с миром… Среди книг попадались французские. Может, она рассчитывала, что я их переведу для нее, когда вернусь в Ричмонд? Или книги перевела Розали? Ей это было по силам, правда, пришлось бы поминутно справляться в словаре. А может… может, в свои необычные штудии она вовлекла Эдгара? Так или иначе, среди книг мне попались «Dissertation sur l'incertitude des signes de la mort» Брюйера и «La Vie de I'homme respecté et defendu dans ses derniers moments» Тьерри. А еще «Morte incertae signa» Уинслоу – чтобы было на чем отточить свою латынь. Эти и другие труды трактовали о «мнимой смерти», то есть рассматривали признаки смерти и признавали достоверным свидетельством только разложение.
Бедная Мама… Но признаюсь, скоро я отвлеклась от мыслей о Провидице, потому что многое в этих книгах имело отношение ко мне и к моей судьбе. Хуфеланд в своей «Der Scheintod», или «Мнимой смерти» (к счастью, имелся перевод этой книги, который, отсекая такую вредную помеху, как немецкий язык, давал непосредственный доступ к ее тевтонской основе), также высказывал мысль, что единственным признаком смерти должно считаться разложение. Далее, однако, Хуфеланд рассуждает о состоянии, почти не отличимом от настоящей смерти и способном длиться днями и неделями; при этом у человека, как у медведя в зимней спячке, отсутствуют пульс, мышечные рефлексы, дыхательные движения и все же, все же он возвращается к жизни…  То же самое случилось со мной на реке Матансас.
Другие книги и брошюры были написаны с целью остановить преждевременные погребения; на главной из них автором значилась дама, которая была мне известна по книге Себастьяны, – мадам Неккер, супруга министра финансов при Людовике XVI и мать мадам де Сталь, писательницы и salonnarde. Вроде бы эта высокопоставленная особа посетила однажды тюрьму Сальпетриер – больницу или же покойницкую при тюрьме (полагаю, в кровавые дни революции разницы между тем и этим не было никакой) – и видела, как санитары укладывали в гробы умирающих – заметьте, не мертвых, а умирающих. После этого мадам, опасаясь, что и сама попадет в гроб прежде, чем угаснут чувства, стала агитировать за реформу правил погребения. Она требовала сооружения моргов (в Германии сейчас таких множество), где бы «мнимые покойники» лежали определенное время с прикрепленными к кольцу на пальце колокольчиками или флажками.
Наполеон счел, что это слишком дорогое удовольствие, и тем лишил французов уверенности в том, что их не похоронят заживо. Что касается мадам, ее погребли с молотком в руках, и могилу ее прикрывало одно только стекло. Но мне было интересно другое. Автор брошюры ссылалась на некую Ла Жюмельер, женщину из Анжера, осужденную за то, что она чересчур поспешно спроваживала покойников в могилы. Ла Жюмельер. Это имя было мне знакомо… Да, ведьма; я видела в Киприан‑хаусе ее книгу и даже выписывала из нее выдержки.
Уверенная, что наткнусь на сестру, состоящую в альянсе со смертью, я отыскала нужные страницы, и… и меня постигло разочарование. Но не все было потеряно. Записи Ла Жюмельер привели меня к трем тонким книгам, которые я позаимствовала из собрания Герцогини. Их составила некая Умбреа, ведьма из Тосканы, дерзнувшая присвоить себе имя богини теней и тайн, супруги Диса, бога смерти.
Я пристрастилась к этим stregharia и вскоре занялась старинным колдовством на итальянский манер. Осмелилась даже попробовать свои силы в гаданиях, чего долгое время избегала. Потому что:
Способы гадания, по большей части пугали меня и пугают до сих пор; в отличие от итальянских streghe, гадальщики обычно не берутся влиять на будущее. (А кому, будь то ведьма или не ведьма, хочется знать о будущих бедствиях, если они неотменимо предопределены?) Но итальянские сестры заглядывают в грядущее с другой целью. Они исходят из того, что будущие события можно предотвратить; это не более чем вариант, который осуществится в том случае, если ничто не будет нарушено в настоящем. То есть, провидя будущее, они стремятся изменить его через настоящее.
О, но к каким же средствам гадания прибегнуть?
Я тщательно изучила все три книги. Ателье мне служила недостойная этого наименования кладовка, где я, как на привязи, проводила долгие часы, превратив помещение в свинарник; теперь я перенесла занятия Ремеслом во двор и в сад, а светила мне свечка или луна.
Для начала я изготовила руны по типу тосканских, рельефные, с надписями белейшим мелом. Тридцать три камня я снабдила собственными надписями, двадцать семь – письменами stregha. Шесть камней – цвета черного, белого и оттенков серого – оставались без рунических надписей. Я хранила их в мешочке, доставала оттуда и кидала, как сказано выше. И… ничего не видела, ничего не могла прочесть в их расположении. Все казалось бессмысленным, непонятным. Почему? Со временем я узнала, что некоторые руны считаются мужскими, другие женскими. Несомненно, я, когда бросала, путала их. Чтобы удостовериться, я приготовила второй набор рун – на ракушках, с надписями ягодным соком. Их я бросала на подложку из песка. И снова ничего. Я отчаялась. Похоже было, что у меня нет способностей к такого рода гаданию.
Но далее, в своей третьей книге, Умбреа писала о гадании по огню:

«Вырежи большую деревянную куклу (любую), она будет изображать Бефану, дарительницу, праматерь, связующую прошлое с настоящим. В полый живот изображения помести виноград, сушеные смоквы, каштаны, груши, яблоки, плоды рожкового дерева, а также sapa и cotnognata. Затем устрой костер в форме конуса: внизу дрова, на них – ветки ежевики, на них конские каштаны, а сверху солома. Разожги яркий огонь. Съешь плоды из живота Бефаны, потом кинь куклу в костер. При этом нужно петь:

Огонь, ты мной зажжен,
Ты небом освящен,
Ты небом освящен –
Сир будущих времен!

Задавай огню вопросы, чтобы ответ был „да“ или „нет“».

Ровное пламя, если верить написанному, означало «нет».  Взрыв каштана был ответом положительным; искры складывались в рисунок, легко понятный ведьме. Так, искры, взлетающие вверх, – это изобилие и благополучие. Искры летят вниз – упадок.
Искры справа от ведьмы – кто‑то придет.
Слева – потеря.
Искры летят прямо на гадальщицу – опасность.

В ночь, когда я сожгла Бефану на берегу при лунном свете, искры подхватил соленый бриз. Распавшись на два равных пучка, они брызнули направо и налево, но потом закрутились вихрем и потянулись красными перстами к моим голым коленкам.
Кажется, я поняла ответ: «Она придет. Она уйдет. И мне будет угрожать опасность».
И вот я стала ждать. Неделю за неделей. Месяц за месяцем. Прошло три месяца или больше.
Встретиться с предстоящей опасностью тет‑а‑тет мне было страшно, поэтому я попыталась призвать к себе друзей (одни были мертвы, другие живы, но далеко), для чего прибегла к единственному знакомому способу – в саду между деревьями развесила медные колокольчики. Может, мой призыв услышит отец Луи, с которым я в последний раз виделась в Марселе. Или Мадлен, если она по‑прежнему слетает к одержимому плотью человечеству. (В этом я сомневалась.) Или даже Мама Венера. Всех троих я выкрикивала по именам, но никто не явился. Вскоре я отказалась от всех книг, от всякой надежды и сказала себе, что в огне Бефаны не видела ничего, кроме обыкновенного пламени. Днем я спала, долгими‑долгими ночными часами пьянствовала (да, я предалась пороку), а на заре вновь впадала в сон без сновидений.
И вот в один из осенних дней, когда я, изнемогая от жары, лежала в постели и прислушивалась к перестуку дождевых капель (крыша прохудилась, это было ясно), до меня долетели звуки, каких я не слышала годами, – упорное звяканье колокольчика у задней двери.
Вначале я решила, что ослышалась. Верно, это дурит мне голову гром или треснувшая ветка. Но звук повторился, и я спрыгнула с несвежей постели, зная, зная точно:  это она.
Перепрыгивая через ступени, я скатилась по ветхой лестнице. Но когда я открыла дверь… на пороге показалась не Селия; нет, это был Йахалла. Нищий семинол, торговавший неизвестно чем. Он промок, но был трезв, кожа приобрела оттенок остывающего пепла. Одет он был не как индеец и не как белый. (Мой вид тоже не отличался презентабельностью.)
– Ха! – произнесла я. – Что у нас сегодня? Небось дрова для нынешних жарких ночей.
Не дожидаясь ответа индейца, я отступила, чтобы захлопнуть дверь. Но тут мне бросилось в глаза, что у него за плечами нет вязанки дров, нет при нем и тележки с апельсинами, которые он жарил на прицепленной тут же жаровне и, смазав медом, продавал.
– Что тогда? – спросила я. – Говори!
От долгого одиночества я сделалась нетерпеливой. От внезапного разочарования к глазам подступили слезы.
Йахалла вытянул шею вправо, потом влево, потом его темные глаза уставились поверх моего плеча в дверной проем. Всмотрелся в меня. Пристально. В его взгляде возник вопрос, который он изобразил мимикой:
Поднес скрюченные указательные пальцы себе к лицу, к глазам. Я не поняла, и он, шагнув в сторону, сорвал с вьющегося куста у меня на ограде две ипомеи. Их он тоже поднес к лицу – к глазам.
– Она ушла, – объяснила я. – Пропала.
– Нет, – с ударением произнес он. – Нашлась.

47
Мир путешественника

Индеец Йахалла долгое время находился в подчинении у компании вискарей – белой швали, торговавшей чересчур забористым спиртным. В тот день, когда он ко мне явился, от него вовсю разило. Я провела его внутрь, в гостиную. Он промок и трясся, потому что, хотя день был жаркий, ливень лил холодный. Я разожгла очаг, но поленья только дымились и шипели и никак не разгорались.
Я села и всмотрелась в Йахаллу. С воином, благородным индейцем, описанным мистером Фенимором Купером, он не имел ничего общего. Это была жалкая опустившаяся личность, его красные глаза не отрывались от буфета, где он заметил графин с портвейном. В конце концов я налила ему стакан, и Йахалла заговорил – на мускоги, но также на испанском и на английском, нарочито ломаном. Однако вскоре я вытянула из него наиболее удобопонятную речь, после того как безжалостно закупорила графин и отказалась наливать больше, пока…
– Они знают о Цветочном Лице, – сказал он. – Ищут ее.
– Кто о ней знает?
– Индейцы и торговцы. – Он изобразил мимикой, как кого‑то хватают. И снаряжение ловцов: винтовки, кандалы и прочее.
Они ищут Селию и прежде всего Лидди? Неужели это были ловцы рабов, нанятые наследниками Бедлоу? После стольких лет? Или он вел речь о трейдерах, то есть негодяях, которые рыскали по территории, присваивая то, что им не принадлежало, – лошадей, коров, рабов; двуногая добыча ценилась ими выше всего.
– Где она? – спросила я. – Недалеко?
Йахалла печально, жалостно покачал головой. Он вновь и вновь указывал пальцем себе в один глаз, потом в другой, потом в пол, и я потеряла терпение.
– Что? Где она? Ты хочешь сказать, она… в земле?
– Нет‑нет, ни в какой не в земле… Она бежать на землю. – Он обозначил жестом, что уже отработал вознаграждение.
– Послушай. – Я выставила на вид две бутылки, взятые из буфета. – Скажи, где она, и бутылки твои.
Нынче мне стыдно за этот подкуп, но мне, как и моему собеседнику, было на все плевать.
– Я ее не видеть. Йахалла слышит. И ничего больше.
– Что слышишь? Что ты слышал?
– Она, Цветочное Лицо, она бежать, бежать из Сент‑Огастина на землю племени.
Немало черных людей, как свободных, так и беглых, жили вместе с семинолами в разбросанных по территории поселках. Видимо, они находились в неволе, однако это было не жестокое рабство, а скорее отношения вроде феодальных. Иногда чернокожие жили отдельно, а за землю отрабатывали или платили оброк, но чаще они с индейцами взаимодействовали более тесно. Сверх этого мне мало что было известно.
– Но где она? Твое племя могучее и большое.
– Ничего не большое. И не могучее.
Когда Йахалла схватился за графин, я промолчала. Позволила ему налить. Смотрела, как он пил. Его кожа, высохнув, сделалась совершенно тусклой; сухая, как бумага, она свисала с костей.
Оставив Йахаллу в гостиной, я стала искать среди бумаг карту территории. Нашла ее и расстелила на пыльном столе. Попросила Йахаллу показать, где, как он «слышал», может находиться Селия; но прежде он забрал бутылки, сунув их себе под мышки.
Слухи о девушке, похожей на Селию, дошли до него в Фернандине, где он торговал стеклянными бусами. И еще он слышал что‑то вроде этого недавно, в поселении Волузия.
– А теперь? – спросила я. – Где она теперь?
Но семинол был уже у входной двери.

Благодаря Бефане или без ее участия у меня появилась надежда; и еще мне понадобилось принимать решения.
Селия находилась недалеко, может, совсем под боком, во всяком случае, территорию она не покидала. А значит, она могла вернуться. Но вдруг это не так? Одно дело, если она отправилась к семинолам по своей воле, а если нет? Если ее забрали против воли? Если у нее вообще отсутствует воля, если я своими дурацкими чарами низвела ее до полного безволия?.. Как я старалась убедить себя, что Селия бежала, что она спала и видела, как бы оказаться подальше от Сент‑Огастина, потому что в самом деле она никогда не чувствовала себя здесь в безопасности.
Но нет: что, если, что, если, что, если?..
Наконец я поняла, что выбор сводится к двум возможностям:
Я могла сложить руки, понадеяться, что у Селии все хорошо, и ждать, вдруг она вернется. Или следовало разыскать ее и в случае необходимости ей помочь.
Думала я несколько дней; в дело вновь вмешалась трусость. И еще желание спрятать голову в песок, забыть обо всем, что я натворила. Я не обратилась к «Книгам теней» или к другим ведьминым средствам, будь то колдовство или ясновидение; наверное, я боялась того, что при этом обнаружится. Решение я нашла в другом, неожиданном месте – в «Собрании сочинений» святого покровителя и тезки города; там мне попалось такое определение грешника:
«Человек, который из двух благ выбирает меньшее».
Я поняла, что не оставлю Селию. Я буду ее разыскивать. Найду. И, если нужно, помогу ей.
На рассвете мой саквояж был уже упакован; ключ я спрятала в розовом нутре раковины стромбуса, установленной у порога. К полудню я взгромоздилась на лошадь, гнедого мерина, который, как заверял продавец, знал Кингз‑роуд наизусть. Медленно, черепашьим шагом, я выехала из города навстречу очищению от грехов. Так мне, во всяком случае, хотелось думать.

Я не была единственным странником в ту осень и зиму, но, прежде чем я услышала о семи семинольских вождях, утекло немало воды.
Да, у семинолов было семь вождей, и теперь они двигались на Запад, потому что им так сказали. И, разыскав подходящую землю (которая бы не подходила белым), они и их соплеменники переселились бы туда, к берегам реки Арканзас. Они собирались оставить собственные земли и всем скопом поселиться среди криков, Людей Войны, с которыми некогда враждовали. Своих черных союзников они должны были покинуть, оставить в наследство. Так распорядился добрый «Король» Джексон.
Его – Джексона – послал во Флориду в 1819 году Монро, чтобы прижать семинолов и выловить беглых рабов, которых семинолы долго укрывали. Это Джексон и осуществил, невзирая на то что Флорида принадлежала Испании. Испания, однако, вела войну на других фронтах и не имела сил противиться.
Представьте себе, что земля – это мяч, которым перебрасываются военные и дипломаты. Испанцы захватывают ее у различных индейских племен, но затем отпасовывают Британии через Парижский договор 1763 года; этот документ кладет конец конфликту, который по одну сторону океана был известен как Семилетняя война, а по другую – как война французов с индейцами. Далее это британская территория, разделившаяся на четырнадцатую и пятнадцатую колонии – Восточную и Западную Флориду; и существует она без бунтов.
Около 1780 года, когда на восточном побережье осела пыль революции, побежденные британцы возвращают Флориду Испании; из Гаваны сюда устремляются прежние ее обитатели. Они правят в этот раз двадцать с чем‑то лет, в отличие от британцев ослабив вожжи. Как раз благодаря их беспечности, которой не раз пользовались чернокожие и краснокожие, Джексон сумел вторгнуться во Флориду…
Но теперь, когда цель достигнута, как поступить с туземцами?
Избавиться от них, как же иначе.
Намечаются договора:
В1823 году у ручья Маултри, вблизи Сент‑Огастина, тридцать с лишним вождей уступают американцам тридцать с лишним миллионов акров индейской земли. Взамен им дается четыре миллиона акров в глубине материка, чтобы к ним по морю не приплыли союзники или оружие. И они соглашаются не торговать с кубинцами, чьи суда курсируют вдоль берега. Более того, индейцы должны выдать всех рабов, которых у себя укрывают.
Иные противятся этим условиям, но переселение состоится. Семинолы отправляются в Центральную Флориду к песчаным холмам, на волю опустошительных ливней и засухи. И только когда они оказываются на грани голодной смерти, расщедрившийся Великий Отец в Вашингтоне выделяет им тысячу пайков говядины и соленой свинины на две тысячи переселившихся индейцев.
Голодающие индейцы выходят за пределы своей земли, убивают скот, беспокоят поселенцев, и наконец издается распоряжение: индеец, обнаруженный на территории белых, получает тридцать девять ударов плеткой по голой спине.
Племя либо вымрет, либо поднимет мятеж против белых людей.
И вот новое переселение. На сей раз дальше. На нежеланный Запад.

В конце 1832‑го и начале 1833 года я долго печалилась по Элифалету. Я потеряла все, что было мне дорого. Как семинолам была дорога земля их предков; но я не думала о бедах индейцев – газеты, наверное, обходили их полным молчанием; впрочем, я давно уже газет не читала. Договор Пейна об отселении, согласно которому семь вождей отправлялись на запад? Слышала однажды из‑за закрытых штор, как кто‑то упоминал о нем на улице, – едва ли состоятельный источник для историка, роль которого я снова на себя принимаю.
…Семь вождей обратились к племени, и племя сказало «нет», они не хотят на холод, к крикам. Но этого не принял Джексон, вступивший в должность президента. Более того (сказал он), вожди подписали в Форт‑Гибсоне, в Арканзасе, договор о намерениях, так пусть его придерживаются. Да, отвечают семеро вождей, они прикладывали перо к бумаге, но не подписывали никакого договора и не принимали никаких условий. Они только согласились рекомендовать эти условия племени. Так они и поступили, и племя сказало свое слово. Отрицательный ответ передал белым вождь Миканопи. По мнению краснокожих, на этом в деле поставлена точка.
Но нет.
Еще переговоры. Еще договора. Еще обман. И наконец один человек восстает. Этот полукровка прибывает на совет, когда белые кидают на стол оба договора – Пейна об отселении и Форт‑Гибсонский – и демонстрируют оспариваемые подписи. Воин вскакивает на ноги, отходит к двери, издает воинственный клич и втыкает в договор нож вместо подписи. Это Оцеола.
Тот, кто правит нынче воинственными семинолами.

Итак, когда я зимой отправилась к Кингз‑роуд, я не была единственным в мире странником, нет‑нет. Были еще семеро вождей, вдали от меня и тоже в пути. И если я искала потерянную любовь, они разыскивали потерянный мир.
Они его не нашли.
И не найдут, при том что произошло дальше.

48
К Югу

Прежде чем покинуть Сент‑Огастин, я должным образом подготовилась.
В саквояж отправились провиант, некрупные (и легкие) орудия Ремесла, смена белья и немногие другие предметы. Известий от тех, кого я пыталась призвать к себе при помощи медных колокольчиков (они блестели в саду, как золотые яблоки), так и не поступало, однако я исполнила ритуал обращения к мертвецам, присланный Эжени.

«В чаше из твердого дерева смешай:
½ унции ладана;
¾ чашки сандала;
½ чашки мускусного порошка;
¼ чашки полыни (дробленой);
2 чашки буквицы (дробленой);
¼ чашки гвоздики;
½ чашки порошка ветиверта;
1 чайная ложка табака;
½ чайной ложки селитры;
1 чайная ложка листьев вербены (дробленых);
2 чайные ложки купены (в порошке).
Прикрой и отставь в сторону. На следующий вечер возьми черную тарелку без единого пятнышка и насыпь на нее кучками 13 чайных ложек смеси. Подожги сначала дальнюю кучку, а затем остальные по кругу, против часовой стрелки. Когда пойдет дым, поставь на тарелку черную свечу и воззови к мертвецу (по имени, если оно известно), чтобы он повлиял благоприятно на твою Судьбу. Затем насыпь в каждом углу каждой комнаты твоего дома по щепотке купены и протри все дверные ручки черной тряпкой с жиром. Назавтра в полночь сожги без остатка девять кучек смеси».

Разумеется (как принято у сестер), мне следовало импровизировать. В ритуале Эжени дверные ручки нужно было протереть жиром, вытопленным из собаки, кошки или петуха («обязательно черного») или из коровьего копыта. Это меня не вдохновляло, и потому я воспользовалась не жиром, а оливковым маслом. Итак: возможно, я испортила ритуал; не могу сказать, что видела результат… Тишина, ничего, кроме тишины. Новое разочарование. О, но иной раз, когда мертвые кажутся глухими, они являются незримо, потихоньку, напомнила я себе.
Далее я привязала себе к левому запястью желтый атласный платок, на котором коричневыми нитками вышила концентрические круги, а центр сплошь заполнила крестиками. Таким способом я взывала о помощи к Саланго, богине вуду, которая покровительствует тем, кто находится в опасности; в подкрепление я принесла жертву – глиняный горшок с вареными бобами, который поставила на подоконник в кухне.
Далее, в целях практических, я сунула себе в карман листок бумаги с несколькими фразами, в том числе вопросительными, на языках, какие сочла уместными, – мускоги, хитчити, испанском, итальянском, греческом…
Поскольку знала, что в дороге не смогу воспользоваться своим прежним переводческим tisane.

«Я не работорговец. Я ищу свободную женщину, которая убежала из Сент‑Огастина. Вы видели женщину с кожей цвета кофе со сливками и с фиалковыми глазами? Ее зовут Цветочное Лицо. И еще Лидди».

Вот так я подготовилась в том, что касается Ремесла и вопросов практических. Оставалось только нанять лошадь и постараться надежней устроиться в седле.

Дороги за Сент‑Огастином пошли сужаться. В конце концов тропы сделались непроходимыми для повозок, а дальше почти совсем исчезли под зеленью. Я повернула к югу, потому что Йахалла в последний раз слышал толки о Селии в Волузии; из этого торгового центра, как спицы из колеса, расходятся несколько дорог.
Матансас я объехала рысью, хотя, надо сказать, никакой паники не ощутила.
Я ехала на своей безымянной лошади вдоль берега. К верховой езде я постепенно привыкла и на относительно удобных тропах даже пришпоривала своего скакуна. По возможности мы жались в тень лесистых холмов. За исключением легкого стука копыт, мы передвигались бесшумно, как слетевший лист. Я прислушивалась к гулу насекомых, к шепоту листвы на ветру. Иногда в кустах шелестела змея, и я не забывала о тех змеях, которые могли соскользнуть с дерева. Встречались, конечно, олени. Раздавался волчий вой. Раз или два земля содрогалась под чьей‑то тяжелой поступью, и я с облегчением слушала, как неизвестное животное удалялось прочь.
Часто мы настолько приближались к берегу, что до нас доносился шум прибоя; первую ночь под открытым небом мы провели – точнее, я провела – на белом песке, спрятавшись за дюной, под колыбельную трав. Стреноженная лошадь паслась в зарослях бамии. На рассвете я проснулась, и мы пустились в путь.
Карта привела нас в Блич‑ярд, откуда я собиралась добраться до Монетной отмели, где, согласно легенде, были найдены однажды монеты с потерпевшего крушение испанского судна. Менее поэтичным названием был окрещен Москито, в честь насекомого, чрезмерно здесь распространенного. Вскоре я перестала следить за временем и забывала, какой сегодня день. Местность тянулась однообразная, и если бы не карта, компас и очевидная прямизна дороги, я бы поклялась, что мы путешествуем кругами.
Не имея определенной цели, я направлялась к истокам реки Сент‑Джон, поскольку заинтересовалась хрониками господ Бартрамов – Джона и Билли, отца и сына, – и узнала, что эта большая река берет начало на юге и течет на север, в океан. Очень мало рек течет в этом направлении… Странно, я как будто начинала сочувствовать этой потерянной, неуверенно текущей реке.
Я видела ярко‑голубые родники и бурые озера, на ходу меня хлестала по ногам осока. Кипарисы тянулись к небу, высоко в кронах дубов вились узколистные колючки смилакса. Я замечала пастушковых журавлей, а также ибисов, змеешеек и других птиц, незнакомых мне видов. Я узнала цапель – голубовато‑белые, они погружали клювы в желто‑коричневые ручьи. Там, где как будто должен был находиться исток реки, я не нашла на пойменном лугу никаких его следов. Я забралась далеко на юг и, не найдя никаких концов, кроме конца света, изменила курс – к северу и западу, за закатным солнцем… В свой срок мы достигли Волузии.
Здесь я смогла пополнить запас провизии (маринованных овощей и галет) для дальнейшего странствия к западу; хотя никто из встречных ничего не знал о Селии, я направилась на побережье Шарлотт‑Харбор к маронам, настроенным, как говорили, дружелюбно, то есть мой путь лежал на запад.
Тропа, вначале вполне заметная и удобная, потеряла четкость очертаний, сделавшись расплывчатым коричнево‑зеленым пятном. Дни тянулись однообразно и изнурительно, и я то и дело глушила свое сознание, обращаясь к бурдюку со спиртным. К счастью, мы успели пересечь территорию, прежде чем столкнулись с серьезными трудностями и лишениями.
Мне подробно объяснили дорогу в лагерь, и там меня ждал неплохой прием. Я так устала в пути, что никто меня не испугался: по виду было ясно, что я не правительственный агент, посланный выявить следы незаконной торговли. Индейцы, чернокожие и кубинцы, которых я встречала, бесплатно давали мне еду; только за вино и более крепкое спиртное, чтобы наполнить бурдюк, пришлось хорошо заплатить. И как же я насладилась ночью сном на чики – платформе с соломенной крышей, вознесенной над пригорком на высоту три или четыре фута.
Помимо чики, таких, как у семинолов, имелись два просторных бревенчатых дома, построенных по более солидному, а вернее, белому образцу, потому что только белые люди предпочитают пускать в землю корни. В поселении там и сям работало много женщин; на границе лагеря я набрела на детишек, которые копошились в специально вырытой канаве. Я поняла, что их прячут, потому что они, лениво меня оглядев, принялись переговариваться знаками; они молчали, чтобы не привлекать к себе внимание. Так как здесь обитали беглые рабы, в лагере, расположенном вблизи проезжих и торговых путей, все опасались работорговцев.
Устав от путешествия, я отдыхала в лагере три дня: сон безопасный, еда хорошая. Я думала, пища будет самая примитивная, но нет. Кукуруза, бобы, тыквы и тому подобное – это были главные продукты, но имелись еще и орехи, и ягоды, каких я никогда не пробовала. Здесь я впервые увидела странный круглый плод, который испанцы называют toronja. (Белые окрестили его грейпфрутом, то есть виноградным фруктом, потому что он растет на дереве гроздьями.) Еще пальмовые сердечки, вырезанные из сердцевины съедобной пальмы. За изобилие слив и агавы, а также кофе и сахарного тростника следовало, полагаю, благодарить живших там кубинцев; последний из названных продуктов они привозили в каноэ, где стебли бамбука занимали всю длину, от носа до кормы. Имелось у нас и мясо, в том числе гофера и водяных черепах, пойманных под пальметто. Да, это был настоящий пир. Давно я уже так себя не ублажала, но мне не приходило в голову, что далеко на севере, в резервации, семинолы погибали с голоду.
Сытая, с набитым брюхом, я едва не забыла о том, что нужно спешить. К тому же я десятками опрашивала местных жителей и не узнала ничего нового о Селии. Но во вторую ночь ко мне явился и сел рядом белый человек, торговец, чей путь был зеркальным отражением моего – он вышел из Тампы, от залива Эспирито‑Санто, и по берегу добрался до Шарлотта. Конечной его целью был Москито. При свете полуночных огней торговец заговорил:
– Беглая, говорите? Черномазая? Черная, но не совсем? Ну да, таких хоть пруд пруди. Чтобы пересчитать этих побродяжек по пальцам, сотни рук не хватит. Но, вы говорите, она… выглядит как‑то по‑особому? Хм‑м, да, вроде бы…
– Вы ее видели?
– Видел? Нет. Видеть не видел… Но слышал о ком‑то похожем. Ваша сбежала с севера, с тех пор прошло не больше года?
– Нет, – приуныла я, – та, которую я разыскиваю, убежала из…
– Я имел в виду, с севера Флориды. Из Сент‑Огастина, так?
– Да‑да, она убежала из Сент‑Огастина.
– Хм‑м, – задумчиво произнес торговец. – Хм‑м, – повторил он, и я подумала, что он ожидает мзды.
Но при мне почти ничего не было; собственно, ничего, кроме… кроме нескольких векселей, выписанных на Колониальный банк.
Но в тот самый миг, когда я, смирившись, потянулась за деньгами, чтобы отсчитать их все в мозолистую ладонь торговца, он заговорил:
– Коув. Да, Коув. По пути в Форт‑Брук я слышал разговор о негритянке со светлыми глазами, как у белых; она приходила как‑то в лагерь, что под Кауфордом; теперь его, по‑моему, называют Джексонвилл, в честь…
– Да‑да, но что с женщиной?
– Так вот. – Торговец поковырял в зубах зубцом вилки. – Тамошние краснокожие нынче разбрелись в разные стороны и своих черных взяли с собой. Сорвались все, как вши с лысины.
– Коув? – напомнила я.
– Да, сэр. Кто‑то говорил, что эта черномазая – а если верить словам, вашим и прочих, цена ей должна быть немаленькая, – так вот, она должна сейчас быть, вместе с другими, в Коуве при Уитлакучи.
Я так стремительно расстелила карту, что торговец усмехнулся.
Мне, впрочем, было не до смеха, потому что он уставил в карту свой толстый палец без ногтя и сказал:
– Мы сейчас вот здесь. А Коув, да, он между двумя Уитлакучи – Большим и Малым, а вот… вот дорога… по которой туда добираться.
Его палец, проследив дорогу, остановился в точке далеко на севере. Я прочитала названия рек. За десять дней резвой езды, сказал он, я туда доберусь.
– А может и быстрее, если не будет сильного дождя и тропу не развезет. Терпеть не могу, когда под копытами чавкает грязь.
Он шумно втянул в себя воздух, изображая, наверное, это самое чавканье. Но я уже поднялась на ноги, кивнула в знак благодарности и отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.

Неужели я проделала столь долгий путь, только чтобы убедиться в своей ошибке? Что же мне теперь, спешить на север, в пункт, расположенный к западу от исходной точки?
Ночью я решила возвратиться той же дорогой в Сент‑Огастин. Да, признать свое поражение. Предоставить Селию той судьбе, которую она для себя выбрала. Тогда это решение казалось разумным, теперь же назову его трусливым… Правда, признание это бессмысленно, потому что назавтра я поменяла планы.
Когда я проснулась, лагерь волновался; вскоре я услышала, что ночью сюда прибыли торговцы. На нижних сучьях деревьев были развешаны бурдюки. Из рук в руки переходили бутылки. Покупатели зубами проверяли прочность бус. Под покровом суеты я собралась покинуть лагерь.
Я упаковала седельные вьюки и саквояж. Поблагодарила черную женщину, пустившую меня на свой чики, и купила ей пригоршню бус. Дочка хозяйки, лет, наверное, десяти, по имени Поки, заплела мне волосы (отросшие и неухоженные), и я приласкала девочку. Под печальные размышления о том, что уже тысячу лет мне не случалось прикасаться к человеческому существу, я покидала лагерь; лошадь моя медленно ступала вдоль ямы для костра, где сидели незнакомые люди – недавно прибывшие торговцы. Это были кубинцы. Молодые и неотесанные, так что я, опустив глаза, спешила проехать мимо, но вдруг кто‑то из них произнес имя. Оно опустилось на компанию, как саван, мне же послышалась в нем надежда. Молчание. И снова то же имя. Вначале я решила, что ослышалась. Но во второй раз имя прозвучало отчетливо, и я, как прочие, замерла в молчании.
Кубинец произнес имя Сладкой Мари – ведьмы, против которой меня предостерегали.

Кубинца звали Риохо. И в тот же миг, как во мне созрело решение, он раскаялся, что произнес имя Сладкой Мари.
– Можешь отвести меня к Сладкой Мари? – спросила я, отозвав его в сторону.
Сомнений не было. Легендарная сестра знает самую прямую дорогу к Селии и не откажется открыть ее мне.
Торговец уверял, что ничего не ведает о Сладкой Мари; при каждом ее упоминании он болезненно морщился. Я повторила вопрос и в ответ услышала прямое и определенное «нет», но торговец не ушел. Подбородок он упер в грудь. Глаза поднял на меня. И я поняла: даром он не согласен.
– Сколько ты хочешь? Чтобы отвести меня к этой ве… женщине?
Я радовалась, что накануне сберегла свой запас векселей, потому что теперь почти все они перешли к Риохо; подсчитывая их, он предупредил:
– Я вас к ней не поведу.
– Но скажешь, где ее искать?
– Нет. Где искать, не скажу. И никто не скажет. Но я могу отвести вас на берег, где вам не придется ее искать.
Я спросила, о чем это он, и он повторил:
– Искать не придется, – и добавил: – Она сама вас найдет.

Западнее, недалеко от лагеря, мы спустили ялик Риохо в ленивую речку, по ней быстро добрались до бухты и вышли в открытое море. Прежде чем солнце достигло высшей точки, мы зашли в залив и поплыли вдоль берега по мелководью.
Я сидела на носу челнока, глядя в воду, чтобы не налететь на корягу. Риохо то отталкивался шестом, то греб веслами и не говорил ни слова. Когда я наконец обернулась, чтобы предупредить его о какой‑то тени, замеченной под водой, я поняла, что сковало его язык. Страх. Страх безграничный.
Я повернулась вперед и продолжила наблюдение. Замеченную тень мы миновали. Перед нами расстилалось гладкое, чайного цвета, море, и мы плыли дальше и дальше.

Наконец Риохо высадил меня на берег. То есть он с помощью шеста завел лодку на мелководье, откуда я могла пешком добраться до берега. Когда я обернулась и, махнув рукой, дала знать, что все в порядке, кубинец (который все время молчал, отказываясь говорить о Сладкой Мари) уже плыл прочь. Несомненно, он направлялся в прежний лагерь, чтобы забрать в качестве дополнительной награды мою лошадь. Меняя шест на весла, он торопился изо всех сил, и он ни разу не оглянулся – видно, считал дурным знаком глядеть на мертвых.
Он поставил на мне крест; обрек на погибель за кучку векселей и лошадь, которой я не позаботилась дать имя. Только тут я пожалела, что пошла на риск. Я стояла на белом песчаном берегу, вдоль которого тянулись мангровые деревья и кусты кокколобы, и не видела возвышенности, куда могла бы направиться. При мне был только саквояж. Шла я босиком, связанные сапоги подвешены на плече, чулки свернуты и сунуты внутрь. Штаны я закатала до коленей. Ниже, то ли от морской воды, то ли от пота, выступила соль – источник неприятностей, но не единственный. Однако выбора не было, под безоблачным небом, открытая полуденному солнцу, я зашагала вдоль линии прибоя, усеянной раковинами, водорослями, рыбьими скелетами и прочим.
Я шла вперед. На зеленых просторах не виднелось ни одной лодки, и эта зеленая пустыня яснее ясного говорила о моем одиночестве. Тишину нарушал только шум прибоя и шелест пальм. Вдали стена из кокколобы обозначала дюну.
Наконец в кокколобе показалась брешь – тропа, ведущая вглубь. Я решила свернуть туда и, поднявшись выше, села на сухой песок, чтобы надеть чулки и сапоги, а также сделать подкрепляющий глоток из бурдюка, который висел у меня на плече. Второй глоток я сделала, чтобы запить краешек кукурузной лепешки, которая была завернута в подмокший мох. Тут я задумалась, не отвергает ли мое сердце намеченный план – оставить позади солнце и песок и погрузиться в лесную тень; оно выбивало новую мелодию, с долгими интервалами, на четыре такта. Но нет, пульс бился не во мне, а в песке. Он поднимался по спинному хребту. Он становился все размеренней, все громче, и наконец, осмотрев берег слева, к югу, я это увидела.
Единственный объект: лошадь и всадник; и приближался он слишком быстро, что означало недружественные намерения.
Я побежала, кинулась к тенистому проходу, уводившему от берега.

Верно, я желала, чтобы меня нашли, ведь, не встретившись со Сладкой Мари, я не могла путешествовать дальше. Риохо сказал, что она найдет меня, и я в этом нуждалась. Но тут был всадник на лошади слишком уж высокорослой. Грудь его была обнажена, черные волосы развевались не от ветра, а от быстрой езды; он действительно летел во весь опор, и прибой пенился под лошадиными копытами.
…Тропа, да… Но, пожалуй, будет преувеличением назвать так проход, загроможденный снизу корнями и пнями, а сверху завешанный вьющимися растениями. Чтобы протиснуться, мне пришлось извиваться, как змее, зная, что настоящие змеи повторяют каждое мое движение. Я пробиралась дальше, торопливо, но по возможности спокойно; временами оглядывалась, чтобы узнать, не последуют ли за мной лошадь и всадник. Верно, кустарник рос слишком плотно; верно, он укрыл меня от того, кто с грохотом мчался вдоль берега…
Мой самообман был грубо оборван. Когда я снова обернулась к темному лесу, он ожил.
Деревья. Между сосной и пальметто что‑то двигалось. Затененная зелень где‑то на средней высоте зашевелилась – для пантеры слишком высоко, разве что она преследовала меня, перепрыгивая с дерева на дерево, с сука на сук. Медведь? Нет, он не так проворен. Олень? Да. Конечно же, я вспугнула пасущихся оленей, и теперь они разбегались. Я вздохнула с облегчением – и зря.
В конце тропинки спрыгнул с дерева человек непонятно какого цвета. Непонятно во что одетый. И с непонятными намерениями.
Я бы вскрикнула, но онемела от испуга.
Развернувшись, чтобы побежать к берегу (всадник так всадник, ну и пусть), я обнаружила, что дорогу мне перекрыл другой мужчина, такой же непонятный. Я затихла. И тут первый незнакомец испустил крик, от которого стремительный ток крови у меня в жилах едва не застыл. На крик явились из‑за зарослей еще двое, так что я была загнана в угол.
В знойной темноте, где пахло гнилью с ароматной примесью сосновой смолы, меня охватил такой страх, какого я никогда в жизни не испытывала. Когда незнакомцы приблизились ко мне с четырех сторон, я смогла лучше их рассмотреть. Сначала одного, потом другого. Я поворачивалась то туда, то сюда.
Они казались высеченными из твердого дерева – плотные, крепкие и темные. Я не различала в темноте, к какой расе они принадлежат: черная у них кожа, красная или просто загорелая. Вначале мне казалось, что на них надеты маски, но вблизи я поняла, что это их настоящие лица. Очень уж застывшие, безжизненные. Лишенные всякого выражения. Как остановившиеся часы. Возрасту, написанному на этих лицах, противоречила гибкость членов, заметная в движениях незнакомцев. Приближаясь ко мне, они ловко перепрыгивали через бревна и сплетение вьющихся растений.
При всей загадочности их лиц еще больше меня напугала одежда незнакомцев, потому что я ее узнала.
На одном была корона, серебряная, а скорее, выкрашенная серебряной краской, и основательно потертая. Под редкими солнечными лучами на ней поблескивали камешки. На другом была мантия из царственного пурпура, усеянная серебряными звездами и символами – такую мог бы носить волшебник из Старого Света. Двое других были одеты просто, но на давно устаревший манер. По этой одежде, по костюмам я догадалась, что это за компания. Несколькими месяцами ранее всю территорию всколыхнули слухи о том, как на равнинах много севернее Тампы кто‑то напал из засады на труппу, игравшую Шекспира, и перебил ее. Один из актеров выжил и рассказал о бойне и о том, как с него самого снимали скальп… Да, это были убийцы. Принц Хэл, Просперо, Горацио и Фальстаф, назову я их, но не в шутку, а лишь для того, чтобы проще было рассказывать.
На том, что произошло далее, я не стану долго задерживаться. Самое худшее началось, когда передо мной предстал Принц, спустившийся, так сказать, с авансцены. Глаза у него были усохшие, ввалившиеся. Лицо в складках, но кожа еще упругая; оно напоминало ложе высохшей реки. Грудь, однако, широкая и гладкая, украшенная, помимо мускулов, ожерельем из чеканных серебряных дисков; они висели на нити, похожие на улыбающиеся губы, нелепо контрастируя с каменно‑неподвижным лицом.
Принц, должно быть, пробормотал какое‑то приказание (четверка разбойников говорила на смеси мускоги и испанского, вкрапляя в речь и английский, но в их произношении он тоже казался иностранным), и трое его сообщников сомкнулись вокруг меня, их добычи. Пока они меня пихали и тянули, я заметила, что все они были… недоукомплектованы. Кто‑то когда‑то их изуродовал, буквально обкорнал.
У Принца Хэла отсутствовали оба уха, точнее, они были отрезаны, и квадратные обрубки особенно привлекали к себе взгляд рядом с фальшивой короной. У свергнутого герцога, Просперо, не хватало пальцев. Горацио ужасно хромал – думаю, у него были подрезаны сухожилия, одно или оба. Фальстаф лишился большей части языка. Это, однако, не мешало марону (теперь мне было видно, что цвет его кожи свидетельствовал о смешанном, индейско‑негритянском происхождении) говорить или пытаться говорить: обрубок языка трясся, как трещотка гремучей змеи.
Вообразите себе их дьявольскую радость. И еще вообразите, что она никак не отражалась на их лицах… От этого меня затрясло еще больше.
Приплясывая на своих шести пальцах, Просперо искал нож или ружье. Фальстаф так близко придвинул ко мне свою деревянную физиономию, что я разглядела его кожу, темную и задубелую, как вяленое мясо, с полосами ягодного сока – боевая раскраска. Мне виден был и рубец на конце его трещотки. Горацио заломил мне руки так, что они едва не выскочили из суставов.
Мы стояли в глубокой тени, одежда еще была на мне, но изувеченные дикари как будто подстрекали друг друга совершить злодеяния, которые излишне описывать. Как же страшно было думать о том, что произойдет, если они меня разденут, если осмотрят и обнаружат…
Enfin, не надеясь остаться в живых, я решила оказать сопротивление, и на боку Принца Хэла обнаружила то, что искала, – нож в ножнах из оленьей шкуры. Я кинулась… нет. Стойте, скажу иначе. Когда я решилась прыгнуть за ножом, вокруг произошли перемены столь многочисленные и внезапные, что перечисления их будет достаточно.
Горацио крепче сжал мои руки.
С веток слетели невидимые птицы, и весь лес вдруг ожил и загомонил.
Фальстаф отшатнулся от меня к Просперо и Принцу Хэлу; все они кричали – нет, повторяли какой‑то бессмысленный унылый напев.
Я снова услышала барабанный перестук, говоривший: по тропе, что казалась слишком тесной, слишком заросшей, приближается с берега всадник.
Горацио оттолкнул меня, и я упала на землю. Я лежала в грязном месиве, воняющем перегноем. Всадник близился; в конце концов передние ноги лошади, высотой хендов в пятнадцать, остановились совсем близко, так что я могла бы их коснуться… Но я, конечно, этого не сделала. Я не делала вообще ничего, потому что была… в неком состоянии. Природа этого состояния открылась мне только тогда, когда всадник спрыгнул с лошади, поднял меня на ноги, долгим пристальным взглядом изучил мое лицо и развернул меня в сторону разбойников. Которые, все до одного, попятились. Они стояли плечом к плечу, притихшие, потому что сквозь кроны сосен просачивался свет и было видно, как изменились мои глаза.
Задубевшие от времени лица негодяев, как могли, выражали суеверный ужас, но красноречивей были их позы – обратившись ко мне спиной, они пали на колени и склонили головы. Да, перед знаком жабы все четверо сникли. Монотонный напев сменился мычанием; жалобная нота в нем только больше меня разозлила. К счастью, описывать кровавую месть мне не придется, пятый незнакомец утихомирил меня.
У него тоже были глаза старика, но не тусклые, как у шекспировских персонажей, а блестящие; в душе всадника не угас огонь, а в чертах, иссушенных и неживых, все еще прослеживались индейские очертания. Добрые глаза его оттенялись длинными черными волосами; на лбу они были перевязаны лентой, на макушке украшены веером петушиных перьев красно‑коричневого цвета. Одет он был в одни лишь штаны, обильно расшитые бусинами; тело его мало сочеталось с лицом. Первое было, пожалуй… красивым, второе – отжившим.
Пятый незнакомец тоже схватил меня, но не так, как другие. Я все еще показывала ведьмин глаз. Я это чувствовала и удерживала его усилием обостренной, злобной воли. О, злоба во мне кипела, но я не отводила взгляда от всадника. В его стальных глазах, обращенных на мои, ведьмины, читалось: да, жабий глаз для него не новость.
Я наблюдала, как индеец шагнул к коленопреклоненной четверке. Сорвав с плеч Просперо пурпурную мантию, он наступил мокасином ему на хребет, толкая его вниз, в грязь. Послышался треск, но я не знала, то ли это хрустнул позвоночник, то ли передние зубы наткнулись на камень или торчащий корень. Похоже было, что пятый незнакомец вот‑вот сотрет герцога – теперь уже по‑настоящему свергнутого – в порошок. Оставшиеся пальцы жертвы судорожно цеплялись за траву.
Прочим досталось тоже, и словами, и на деле.
Наконец всадник что‑то скомандовал, и четверо разбойников, вскочив, выстроились в ряд и снова упали лицом вниз. Они стояли во влажной тени, готовые бежать за нами, а мы выбирались на лошади из зарослей на ослепительно белый берег.

Всадник был Пятиубивец, и он отвез меня к Сладкой Мари, усадив позади себя на лошадиную спину.

49
Зеркальное озеро

Добравшись до берега, мы направились к югу и скакали долго‑долго, прежде чем отвернуть в сторону, через травянистые дюны и далее, в глубокую тень. Перед поворотом на восток Пятиубивец остановился. То же сделали и четверо разбойников, застыв на полосе прибоя в значительном удалении от нас. Они отвернулись от нас, в первую очередь от меня. Опустились на колени. Наклонив головы, они словно бы наблюдали, как море слизывает их следы, уничтожает всякие свидетельства того, что мы здесь побывали.
Пятиубивец не сошел с лошади, а повернулся, так что я впервые разглядела его при ярком солнечном свете. Кожа у него была красная, как только что обожженный кирпич, на высоких скулах не менее гладкая, чем на спине. О, но его лицо! Темные глаза смотрели из глубоких‑глубоких орбит. Черты красивые и правильные, но настолько застывшие, что жутко было смотреть. Это была не красота, а… стойкие ее остатки; мне вспомнилось, как я однажды нашла на подоконнике высохшую стрекозу и восхитилась ее панцирем, тонкой текстурой крыльев и яркими красками, все еще не померкшими. Правда, тело Пятиубивца сохраняло гибкость и силу – я убедилась в этом, так как на ходу должна была волей‑неволей крепко держаться за похитителя.
Когда Пятиубивец обернулся, я поняла, что он собирается обратиться к четверым, стоявшим на коленях. Судя по всему, он задумал взять у них платок или другой кусок материи, чтобы завязать мне глаза; но тут он заметил желтую полоску, обернутую вокруг моего запястья – талисман богини Саланго. Он отвязал материю и, догадываясь как будто о ее колдовском предназначении, все же использовал как повязку на глаза. Я и в самом деле перестала видеть, желтизна материи поглотила желтизну солнца. Только после этого Пятиубивец пустился в глубину материка.
Немного проехав, мы остановились у источника, журчание которого напомнило мне о том, что я очень хочу пить. Пятиубивец снял с меня повязку, и я увидела в стороне шекспировских персонажей, которые, предпочтя воде спиртное, молча передавали по кругу бурдюк. Они сидели ко мне спиной. Ясно чувствовалось приближение какой‑то большой волны; меня наполняла сила, рожденная от ведьминого глаза. Разбойники были напуганы смертельно, но я не связала это со Сладкой Мари (что было глупо – теперь это ясно); правда, я понимала, что шайка противных природе оборванцев знает о ведовстве. Их предводитель, во всяком случае, знал о нем точно.
Пятиубивец взял у меня саквояж и вывалил его содержимое на землю, где предварительно устроил что‑то вроде подстилки из листьев кокколобы, которые срезал с подпорки. Это было не праздное любопытство; скорее, он оценивал мое имущество, чтобы о нем отчитаться. Он развязал разноцветные тряпочки и нашел предметы, упакованные туда на случай, если я отыщу Селию, – ингредиенты чар, которые я собиралась на нее наложить. Часть их относилась к западному ведовству и к stregharia, ценимому мною виду колдовства. Другие принадлежали к вуду – кора каскары, почки коммифоры, буквица, семя айвы, спирея и так далее. Все это ради удобства перевозилось в измельченном виде, а для хранения служили обрезки ткани и различные склянки. Конечно, при мне было дополнение к книге, которую я тогда составляла. Это был альбом удобного формата, в кожаной обложке. Там имелись образцы флоры и фауны, недавно мною обнаруженные – листья, фрагменты шкурок и так далее, – а на страницы я занесла заклинания, которые могли понадобиться, чтобы разорвать любовные чары, ослабить их или перенести на другой предмет и тому подобное. Кроме того, как обычно, в книге содержались мои размышления. Пятиубивец просмотрел записи. Не знаю, умел ли он читать, но, когда мы опять садились на лошадь, он, казалось, знал, что я собой представляю; раньше я уже показывала глаз, а во время езды я из робости прижималась к его спине своей перевязанной грудью и тем, наверное, еще больше себя выдала.

Мы прибыли на поляну. Я не имела понятия, где мы находимся, знала только, что к юго‑востоку от того места, где меня посадили на лошадь. Об отсутствии же деревьев я судила по тому, что солнечные лучи падали вниз свободно, а не просачивались сквозь листву. К тому же дышалось здесь легче, чем в лесу. Наконец я осталась без повязки – да, тут была поляна, но не обычная.
Перед нами лежал недавно расчищенный участок саванны, но, когда мои глаза привыкли к освещению, я разглядела, что земля была черной – от пожара, происшедшего не далее трех месяцев назад. Каким‑то образом пожарище имело безупречно круглую форму – на обрамлении, состоявшем из карибской сосны, лавра и гибридного ясеня, не виднелось никаких следов огня. Имелись, конечно, и могучие пальметто, и папоротник, и адиантум, и мелкие травы, и молодые деревца. На обожженной земле пасся длиннорогий скот, стадо в десять голов. Но о них я вскоре забыла. Странный луг служил каймой источнику или известняковой чаше, где сияла вода такой ослепительной голубизны, что я уставилась на нее как зачарованная.
Голубая и неподвижная. Совершенно неподвижная. В самом центре поляны, похожая на плоский сапфир. Среди бассейна находился остров, густо заросший темной зеленью. Это были концентрические круги – саванна, бассейн и остров.
По ту сторону поляны, в стене леса, виднелась вторая росчисть, поменьше; здесь Пятиубивец поставил свою лошадь, рядом с еще четырьмя. Выйдя вновь на обожженную пожаром землю, я поняла, что наш путь лежит на остров в середине этого слишком прозрачного бассейна – на воде качался плот из кипарисовых досок. На нем мы поплыли, отталкиваясь шестом, по сапфировому озеру; подобного я не видела никогда в жизни.
Как уже говорилось, озеро было прозрачное, в глубине виднелось дно. Там, на ложе из белого песка, покоились раковины, и камешки, и… предметы не столь подходящие к случаю: винтовка и бледные сучья, разломанные и сваленные в кучу, – теперь я готова поспорить, что это были кости. По песчаному дну пробежала тень; я подняла взгляд и заметила летавшего кругами грифа. Я стала высматривать рыбу, но не обнаружила ни единой. Какова глубина воды – пятнадцать футов, пятьдесят? – я не знала. Не знала также, откуда она вытекает.
Но вскоре я забыла и об этом, потому что на берегу, где толпились кипарисы и виргинские дубы, увешанные мхом, меня ожидали явления еще более необычные. Я говорю о живых существах, невидимых, но издававших звуки, от которых кровь у меня в жилах застыла, как воды, по которым мы приплыли. Это было дыхание, и, когда мы приблизились, я приняла его за первые, еще не громкие, громовые раскаты. Но это не был гром. А когда наш плот, скользнув под веткой дуба, стукнулся о берег, к этим звукам присоединился звериный рык. Тут я увидела восемь довольно хлипких бамбуковых клеток, установленных в два яруса. В них, сверкая восемью парами глаз, ходили по кругу пантеры.
На всех кошках были ошейники, сплетенные из пальмовых волокон, а возле клеток (они помещались тоже на плоту) висели жгуты или длинные лоты из пеньки, конского волоса и кукурузных листьев. На другом дереве болталась, усеянная мухами, задняя часть туши какого‑то животного – видимо, оленя; половина мяса была уже отрезана и скормлена пантерам, которым не терпелось получить остатки. То есть мясо, будь то оленина или что‑то еще.
– Идем, – сказал мне Пятиубивец. – Кошек бояться не стоит. Пока.
Он отпустил шекспировских персонажей. Услышав «прочь», они побежали со всех ног, как будто кошки их преследовали.

Я шла, куда было указано, Пятиубивец следовал за мной. Радуясь тому, что кошки остались позади, я не ожидала встретить впереди кое‑что похуже. А именно:
Деревья, разукрашенные мертвецами.
Да, три скелета – человеческих, на разных стадиях разложения – свисали с высокой дубовой ветки. На одном я разглядела остатки солдатской униформы. Второй дольше прочих пробыл в петле из вьющегося побега – выпавшие из суставов кости усеяли землю под ним. Третий труп был голый, с раздутым животом, и – о кошмар! – мягкие ткани щек, груди и ягодиц были усажены непонятно кем или чем.
Так кем же? Долго раздумывать мне не пришлось, поскольку на верхних ветвях того же дерева, черными и коричневыми пятнами, расположились тучи птиц‑падальщиков – толстобрюхих, с сизыми перьями канюков. Явились за своей долей и вороны, одна как раз закаркала, словно отгоняя меня от своей добычи – мяса повешенного. Тут же дерево опустело, птицы черными волнами поднялись в воздух и, покружившись, разлетелись. Остались только мертвецы.
Как долго я стояла, задрав голову, не скажу, но наконец Пятиубивец, со словами «она ждет», слегка меня подтолкнул.
Я шла, уставившись себе под ноги, по тропе, проложенной через грязь и трясину, и почти не глядела вперед. Поэтому следующая поляна появилась передо мной внезапно.
Четвертый круг среди могучих деревьев. Он был залит солнцем, таким ярким, что, выступив из тени, я не поняла, что это передо мной… еще один труп? Неопознанный предмет качался в седле, которое было привязано к толстым корням большого баньяна. Оно болталось футах в двух или трех над землей. Но нет, это сморщенное, высохшее существо вовсе не было трупом.
Это была она, Сладкая Мари, и худшего имени не носила ни одна ведьма на свете.

Когда я ее заметила, она висела в седле, словно засыпая; длинные тонкие руки касались грязной земли. А между ними, как грязная река в меловых берегах, струились, в обратном направлении, волосы, подобных которым…
Ну и мерзость! Они блестели сединой, с серебристыми и черными прожилками. От самого широкого места – на затылке – грива сужалась, чтобы пятью или шестью футами ниже сойтись в точку, наподобие треугольного крокодильего хвоста. Этих волос никогда не касались ножницы. Уже давно они были заплетены в косу из множества прядей, от которой шел дурной запах – да мыли ее вообще когда‑нибудь или нет? Внутри же копошился настоящий улей. По всей ее длине перемещались крылатые твари – яркие мушки и белесые муравьи. Коса походила на лестницу, где сновали туда‑сюда многоногие, одетые панцирем насекомые. Мне бросились в глаза два полупрозрачных скорпиона, которые спешили к ее обтрепанному, жесткому, как обрезанная веревка, концу, откуда перебрались на землю.
От вида сестры меня затошнило. Я горько пожалела, что затеяла ее разыскивать. Пусть бы она и оставалась легендой.
Пятиубивец засвистел, и вскоре под деревьями собралось подобие двора. Это были мароны, люди смешанной, неопределимой расы. Кто был совсем обнажен, кто едва прикрыт. К счастью, среди них не обнаружилось шекспировских персонажей, хотя явившаяся шайка отличалась от них не в лучшую сторону.
Один приковылял на деревянной ноге, которая была вырезана по образцу его собственной и ремнями закреплена на обрубке. Другие претерпели не столь значительные потери – половина руки, пальцы, отрезанный нос. Как раз безносого (его, как и прочих, отличали сила и проворство, и одновременно застылость черт, за исключением только дырочек в том месте, где был нос) – именно безносого – Пятиубивец послал помочь Сладкой Мари. Остальные преклонили колени на опушке, спиной к своей госпоже – и, наверное, ко мне.
Безносый подошел к Сладкой Мари, склонился и поднял ее волосы. Поднял их вдоль спины, между стеблями, державшими седло‑кровать, и, намотав себе на руки, придерживал, пока старая карга выпрямлялась.
О да, она встала и вышла из‑за седла. Вышла медленно, черепашьими шажками, и позволила увидеть…
Босые ступни и костлявые, как у жеребенка, ноги, узловатые колени. Бедра, почерневшие от загара и дряблые (узенькая юбка из мешковины их не скрывала). Тело худое и слабое, рост не выше пяти футов. Втянутый живот. У самой талии – груди, прикрытые лифом из той же мешковины. Ребра наружу, хоть пересчитывай. На груди кожа тонкая, сухая, как бумага. В других местах – золотушная. Обвисшая, складчатая, местами обесцвеченная. В розовых пятнах от волдырей, ожогов, ссадин.
И потом, ее лицо:
Говорившее о красоте, которая превратилась в свою противоположность.
Между широкими скулами помещались миндалевидные глаза. Серый цвет радужных оболочек я бы сравнила со слюной. Слезившиеся белки белизной отнюдь не отличались, а имели светло‑желтый оттенок. Веки, лишенные ресниц, были как будто слегка влажны. Они мигали, но без всякого ритма: то быстро, раз пять подряд, то медленно, а потом долго не мигали. Нос был на удивление изящный, вздернутый. Рот – суровый, словно сточенный жесткими словами вроде тех, какими она меня встретила (голос от нечастого употребления хрипел):
– Посадите ее туда. – Она повелительно кивнула. – На место оратора.
Меня подвели к утрамбованному участку перед старым дубом. Я ждала, глядя на существо, медленно приближавшееся в сопровождении индейца с голым черепом вместо лица, который бережно держал ее шлейф волос. Затем индеец пристроил его на крюк – ржавый железный крюк, вбитый – судя по всему, очень давно – в дерево, перед которым я стояла. На других деревьях виднелись такие же крюки, прибитые на высоте ее роста.
Освобожденная от бремени волос, Сладкая Мари выпрямилась и подняла взгляд на меня, но тут подошедший Пятиубивец что‑то зашептал ей на ухо; чтобы понять, о чем он говорит, слышать было не обязательно, я уже уверилась, что он разгадал меня и как ведьму, и как мужчину‑женщину. И конечно (теперь я знаю, что это было обязательно), старая карга поманила меня к себе, чтобы удобней…
– И то и другое, – проговорила она. – И то и другое?
И выкинула вперед свою твердую, как железо, руку – надавить, ощупать… узнать меня.
Когда я отстранилась, ее волосы соскользнули с крюка, голова задралась, обнажился лоб – слишком широкий, слишком округлый и высокий. Я заметила у нее в ушах ветвистые серьги, какие носят семинолы, – длинные, в бусинах. Она подступала, а я потихоньку удалялась, пока не отошла на безопасное расстояние. Верно, груз волос оттягивал кожу у нее на лбу.
– Нет, нет, дорогая, – произнесла она. – Не отбивайся от Сладкой Мари.
В ответ я показала глаз; она тоже.
– Сильная. И мужчина, и женщина… Это что‑то совсем новенькое для Сладкой Мари.
Протяжно произнесенное слово «новенькое» прозвучало обидно; вначале послышался звук «г», словно она отнесла меня к докучным тварям, вроде гнуса или гномов.
Что‑то напевая, Сладкая Мари принялась разглядывать меня обычными глазами. Ведьмин глаз она сморгнула мгновенно – такого я не видела ни у одной сестры. Мой же глаз, знаю, держался. Через него я рассмотрела Сладкую Мари во всех подробностях.
Она была много старше меня. На это имелись указания: длинные мочки, с которых свисали серьги; голубоватый блеск зубов; к верхней губе от носа спускалась глубокая морщина, вокруг росли седые волоски. Груди в поношенном дерюжном лифе свободно болтались. На шее у нее висел обызвествленный змеиный череп; ядовитые зубы были на месте; то, что я принимала за другие ожерелья, было, как выяснилось, грязью; кольца грязи, как кольца на стволе дерева, – свидетельство прожитых лет.
– Зачем, – спросила она вдруг, – зачем ты искала Зеркальное озеро? – Она развела своими тонкими, как щепки, руками, очерчивая границы своего царства. Каким духом на меня пахнуло, описывать не стану. – Зачем ты искала Сладкую Мари?
Прежде чем я успела ответить, Пятиубивец снова свистнул и придворные в два счета расселись, остался только тот, что нес волосы; он стоял на коленях в тени Сладкой Мари, обратив свое безносое лицо в грязь.
– Зачем? – повторила ведьма, когда нас на поляне осталось четверо.
– Я пришла за помощью. Я ищу…
– За помощью? Ты сказала, за помощью? – Ее пронзительный смех походил на крик журавля. – Поддержка и всякая такая «помощь», о которой ты говоришь, – это не по части Сладкой Мари. Она даром рта не откроет, вот в обмен на что‑нибудь… Понимаешь, о чем Сладкая Мари ведет речь?
Я ограничилась кивком, потому что она подошла вплотную, обдавая меня вонью.
– Мена, – продолжала она. – Я говорю о мене. Что за… что за помощь тебе понадобилась и что ты ищешь?
– Я ищу одну женщину. Подругу. Ее зовут Селия.
– Да? – Она как будто заинтересовалась и, отступив, спросила: – Она ведьма?
– Нет. Просто подруга, как я сказала. Она убежала…
– Убежала? И ты смеешь… – Она с размаху ударила себя в грудь, отозвавшуюся глухим звуком. – Ты смеешь предлагать Сладкой Мари, чтобы она отыскала беглую рабыню? Вот так дурь!
– Она не рабыня. Больше не рабыня. Она моя подруга.
Ударяя себя в грудь, Сладкая Мари поранила палец об ожерелье с ядовитым зубом. Пошла кровь. Сладкая Мари озабоченно присвистнула, в ответ на этот зов безносый индеец упал на колено и принялся сосать и слизывать с грязного пальца ведьмину кровь.
– Ступай, – сказала она рабу, который понял ее не так, как я.
Он снял с крюка ее волосы и повел Сладкую Мари назад к седлу и, снова прикрепив косу, взгромоздил ведьму на потертое кожаное сиденье.
Качаясь, как ребенок, она заговорила:
– Значит, Обоеполая Ведьма хочет получить от Сладкой Мари сведения? Так?.. Селия, говоришь?
– Да.
– Нет! – выкрикнула Сладкая Мари с такой силой, что невидимые птицы вспорхнули с ветвей и те отчаянно заколыхались. – Это имя она сбросила. Как змея сбрасывает кожу. – Она молчала; качели взметнулись два, три, четыре раза, и только тогда Сладкая Мари продолжила: – Ту, кого ты ищешь, белые зовут Лидди, а в общине ее называют Цветочное Лицо… Сладкая Мари знает это.
– Вы… вы ее знаете? Селия близко?
У меня, недрогнувшей перед зловещей сестрой, подкосились ноги и стукнулись колени.
Но ведьма молча качалась. Во всю силу, взлетая все выше, описывая дуги все длиннее, насколько позволяла прикрепленная коса.
Но наконец:
– Ты ищешь эту самую Лидди?
– Да. Она… здесь?
Мне отчаянно хотелось найти Селию, но еще сильнее я желала услышать, что она никогда не удостаивала своим присутствием это чертово Зеркальное озеро.
Вопрос показался Сладкой Мари смешным, и вновь позолоченная солнцем зелень и глубокие тени ее владений огласились пронзительным хохотом.
– Нет, – отвечала она. – Что проку Сладкой Мари от негритянки, пусть и хорошенькой? Никакого. Никакого! Без надобности Сладкой Мари смоляная девка.
Оттолкнувшись ногой, она взлетела так высоко, что волосы чуть не стянули ее на землю. Безносый этого не видел, он стоял лицом к деревьям, так же неподвижно, как они. Это Пятиубивец шагнул вперед, чтобы предотвратить падение, но Сладкая Мари его остановила:
– Сладкой Мари не нужна помощь. – Она сняла руку с побега, на котором держались качели, и указала на меня. – Помощь нужна вот этой ведьме.
– Да, нужна.
– Тогда скажи слово «мена». Говори!
– Мена, – повторила я.
– Если Сладкая Мари даст, то получит что‑то в обмен?
– Да.
– И если Сладкая Мари даст и получит что‑то в обмен, и если Сладкая Мари оставит Ведьму с Петушком в живых, то что ей будет причитаться?
– Все, что пожелаете. – Пусть оскорбляет, пусть грозит, главное, она знает о Селии. – Все, что Сладкая Мари пожелает.
Проехавшись носками по грязи, ведьма остановила качели, выпрыгнула из седла, проворно сняла свои волосы с крюка и, согнувшись в три погибели, пересекла поляну. Теперь она стояла в каком‑нибудь футе от меня, держа свои волосы на руках, как младенца.
– Мена, да. Сладкая Мари хочет меняться. Сладкая Мари даст тебе Цветочное Лицо, да. Но взамен Сладкая Мари хочет от тебя… кое‑что. – Она поднялась на цыпочки, и следующие ее слова буквально шибанули мне в ноздри: – Войну. Сладкая Мари хочет войну.

50
Скрытая сестра

«Назови какую‑нибудь сестру».
Это потребовала Сладкая Мари.
Мы с Пятиубивцем шли за ней через поляну, безносый нес ее волосы. Мы шагали через изумрудные заросли. Солнце склонялось к западу, вокруг темнело, сгущались тени. Я не думала, что остров такой большой – до лагеря ведьмы мы добирались добрую четверть часа.
Первым, что я увидела, были закопченные горшки на бамбуковых стойках; дым от них отпугивал москитов. Участок не был полностью очищен, но несколько деревьев все же повалили, чтобы освободить путь к двум строениям. Нет, их было три. Параллельно друг другу тянулись два длинных сосновых вигвама с тростниковыми крышами, в конце стояло третье, намного меньшее здание. Бревна были кривые, в зазоры легко проходила рука; так же могла проникать туда и обратно вода, не разрушая строение. Но волновались ли когда‑нибудь воды Зеркального озера – такие безжизненные, такие зловещие? Третье здание представляло собой квадрат, щели были надежно замазаны земляным бетоном – смесью глины, песка и ила. С первого взгляда я решила, что это коптильня. Во дворе между тремя строениями работали другие люди, тоже изувеченные. Женщин не было, одни мужчины. Когда мы вышли из леса, все замерло. Выделка шкур, помол зерна, починка рыболовных сетей, подпитка огня – все остановилось, все пали на колени, спиной к нам, каменными лицами к земле.
Безносого отослали. Протягивая Сладкой Мари ее волосы, он по‑прежнему смотрел в землю. Так он и удалился – сделал два шага назад, повернулся на пятках и пулей бросился прочь. Это вывело ведьму из себя. Она что‑то прошипела ему вслед или, быть может, плюнула.
Мы пошли в правое здание. Оно было поднято над землей, и вела туда лесенка из разновысоких обрубков бревна. От лесной почвы нижний этаж отстоял на четыре‑пять футов, со всех четырех сторон тянулись бамбуковые загородки. Когда я шагнула в коридор, который шел вдоль стены, выходившей во двор, мне почудился под ногами шорох. Я находилась там, под тростниковой крышей, когда в дверь, завешанную полосками оленьей шкуры, вошла Сладкая Мари. Лишь только хозяйка скрылась из виду, работники, как я заметила, вернулись к своим занятиям.
Внутренняя отделка длинного вигвама была скромная, мебели немного. Во всех стенах имелись окна, но все же было темно. Я различила деревянные обрубки, служившие на сей раз стульями, и на них парусиновые подушки, из которых торчал мох. Один за другим стояли два дощатых стола, третий, у дальней стены, был развернут поперек узкого помещения. Внутри никого не было, кроме Сладкой Мари, Пятиубивца и меня.
Следуя за Сладкой Мари в дальний конец комнаты, я услышала вроде бы сопенье и фырканье, и дощатый пол у моих ног выгнулся. Я остановилась. Тишина. Еще шаг‑другой и… если бы Пятиубивец не схватил меня за локоть, я бы ступила на окровавленную бамбуковую решетку, которая была вставлена в пол, а может быть, и провалилась бы сквозь нее, и уж во всяком случае сломала бы каблук… Стойте. Рассказ об этом чудном приспособлении еще впереди.
А теперь скажу только, что меня направили в темный угол, где нашлась сложенная на полу перемена платья – штаны из оленьей кожи и просторная блуза с завязками по вороту и краю рукавов, чтобы не забрались внутрь кусачие насекомые. Блуза была не черная, как мне сперва показалось, а скорее кипяченная с индиго; это была синева полуночи, когда светит месяц; я носила ее долго и с удовольствием.
Мы втроем уселись на обрубки бревен, расположенные треугольником. Сладкая Мари сидела спиной к стене, на которую повесила свои волосы. Скоро из коридора явились остальные – пятясь, кланяясь темноте, где мы сидели. Зажгли сальные свечи, но толку от них было мало. И двое мужчин, увечья которых скрыл от меня милосердный сумрак, начали готовить еду. Пока мы ожидали трапезы, Сладкая Мари сказала:
– Назови какую‑нибудь сестру.
– Себастьяна д'Азур.
– Нет. Сладкая Мари не знает такой. Другую.
– Она живет во Франции и была знакома с французской королевой, перед тем как…
– Другую! – Она засадила рогатым каблуком по сосновому полу.
Да, под нами кто‑то находился, сейчас ерзал и стучал… чем? Лапой, когтями, рылом? А может, это постукивала человеческая рука?
– Линор, – сказала я, стараясь не думать об этих звуках. – Ее называют Герцогиней, и…
– А, ну да, – проговорила ужасная сестра. – Сладкая Мари слышала об этой нью‑йоркской шлюхе. Кошки хорошо знакомы с одной ведьмой, которая недавно с ней водилась, да, да. Ведьмой, которая, как ты, искала Сладкую Мари. Ведьмой, которая пыталась… забрать у Сладкой Мари. Которую кошки выследили и разорвали, и…
Тут Пятиубивец вроде бы шикнул, и, к моему удивлению, старая карга прикусила язык. Но очень скоро она заговорила вновь, не обращаясь ни к кому в отдельности:
– Что же, Сладкой Мари не разрешается говорить в компании о кошках? – Этот вопрос она буквально промяукала, но потом вскрикнула, и так пронзительно, что я, глядя во все глаза, увидела, как подскочили двое поваров, а потом упали и замерли. Ножи у них в руках трепетали. Лезвия тускло поблескивали, отражая скудный свет. Пятиубивец присвистнул, и повара вернулись к работе, а ведьма заявила: – Сладкая Мари не желает слушать о француженках и шлюхах. Другую!
– Эжени, – предложила я, – родом из Нового Орлеана. Она была жрицей при королеве, Саните Деде, но не имеет ничего общего с Мари Лаво, Парижской Вдовой, которая сейчас…
– Никакая она не ведьма! Никакая не ведьма, эта Парижская Вдова. Низкопробная заклинательница, торговка прахом.
Коммерция на страхе. Да Сладкая Мари спустит с этой fausse Мари шкуру, если только… если она явится к Зеркальному озеру… Говори еще. Сладкая Мари хочет еще.
Сомнительно было, чтобы Сладкая Мари слышала об остальных обитательницах Киприан‑хауса, имена из книг тоже не шли мне на ум… Но тут у меня в голове всплыло одно имя, и я проворно его назвала, потому что мое молчание уже начало, судя по всему, раздражать Сладкую Мари.
– Пегги Итон. – Эта самая бесславная из сестер жила тогда в Пенсаколе.
Сладкая Мари вскочила на ноги. Нагнувшись ко мне, насколько позволяли повешенные на крюк волосы, она взяла меня за подбородок, развернула лицом к себе и, показывая глаз, спросила:
– Ты знаешь эту ведьму? Наставницу Сладкой Мари в искусстве войны?
Услышав, что я с ней не знакома, Сладкая Мари отпустила меня и села. Было ли для нее облегчением услышать, что я не знакома с Пегги Итон, что не имею представления о тайном их сообщничестве, если таковое имело место? Или… Увы, гадать об обычаях, капризах, желаниях Сладкой Мари – занятие бесплодное. Ограничимся тем, что она села, по всей видимости удовлетворенная. И вскоре наши мысли обратились к ужину. С тех пор как я вместе с Риохо покинула лагерь, мне ни разу не удалось как следует поесть, однако, наблюдая за стряпней, я забыла про голод, так как:
Повара взялись за двух водяных черепах, которые ползали по столу; перевернув черепах, они стали выдирать из‑под панциря нежное мясо. За дверью, где‑то во дворе (оттуда шел дым), виднелся костер; туда, наверно, и направился один из двух поваров с черепашьим мясом в руке. Его заменил за кухонным столом третий повар, явившийся с двумя громадными окунями. Рыбу быстро разделали; я наблюдала и думала: «Мы у самого берега. Это хорошо». Но дальше мне пришло в голову: «Бежать невозможно. Кошки уже знают мой запах».
Повара молча входили и выходили, на причудливый манер выказывая почтение темноте, где мы сидели. Наконец третий повар (исполнявший свое дело, по‑моему, безупречно) подошел к нам с оловянными тарелками в руках. На них были черепашье мясо и рыба, а также изрядная порция какого‑то пряного желе. По примеру Пятиубивца я стала есть руками. Что касается Сладкой Мари, то она посмотрела на свою тарелку, одобрила вроде бы содержимое, но вернула тарелку повару. Не получив никаких приказаний, он все же принес трубку, уже раскуренную, и пока мы с Пятиубивцем ели, Сладкая Мари курила какой‑то табак с резким запахом и зеленым дымом. То есть это продолжалось, пока не был подан… некий bonne bouche.
Один из поваров вошел в длинный вигвам, неся на плече предмет, который я вначале приняла за коврик. Красный лоскутный коврик. Но когда он оказался на столе, среди рыбьих кишок, я разглядела ноги и длинную шею. И крылья. В прыгающем пламени свечи мелькнули розовые перья и… Фламинго… Чуть ли не мифическая для меня птица, хотя однажды я такую видела: у вездесущего мистера Барнума, в Нью‑Йорке, – чучело, конечно.
Да, это был взрослый фламинго, и из его глотки искусник‑повар вырвал язык приемом столь изощренным, что я не могла отвести глаза, хотя на моем собственном языке уже начал остывать кусок жесткого черепашьего мяса. Подклювье птицы он отломил голыми руками, затем ножом разрезал длинную шею, от основания клюва до самых перьев. Кончик языка вывалился, увлекая за собой основание. Я проглотила кусок черепахи. При виде столь жестокого кулинарного процесса меня затошнило. Я не сомневалась, что язык в конце концов окажется у меня на тарелке.
Только ради языка фламинго – сырых кубиков в разбавленном цитрусовом соке – Сладкая Мари отложила в сторону трубку.
Выбора у меня не было, это мне ясно дали понять. Я проглотила кусочек, другой, третий этого плотного, маслянистого и чересчур роскошного кушанья. Конечно, Гораций пишет о том, как высоко ценили римляне этот, по их мнению, деликатес, однако те же люди скармливали христиан диким зверям. Опасное занятие – подражать римским нравам… Гораций и прочие римские ужасы возвращают мои мысли к нижнему этажу странного колизея, где я находилась, и к чудному приспособлению, упомянутому выше.
Пока мы сидели за трапезой (мы с Пятиубивцем ели, а Сладкая Мари пыхтела трубкой и ковырялась грязными пальцами в своем фламинго), трое поваров взялись за наведение порядка, то есть за очистку стола. Расколотые панцири черепах, их ножки и внутренности, рыбьи головы, отвергнутая Сладкой Мари порция – все, при помощи ножей, рук, темных от крови щеток, было сметено на пол. Принесли метлу из водорослей и загнали эту массу в дыру, через которую я перешагнула прежде. Снизу послышались отчаянный стук и возня. Не иначе, как там содержались кабаны или другие плотоядные животные.
Через бамбуковую решетку тянулись щетинистые рыла. Решетка была закрыта на задвижку, хотя и хлипкую, и я стала уговаривать себя, что кабаны не прорвутся наверх. А если прорвутся? Они как будто отчаянно карабкались друг другу на спины… Мне было очень тревожно, но стало еще хуже, когда Сладкая Мари поднялась с места, подхватила свои волосы и подошла ближе. Она наступила каблуком на решетку, раздался хруст зубов. Потом визг. Наконец кабаны отступили. Сквозь щели пола было видно, как внизу мелькали тени. И снова тишина – более жуткая, чем любые звуки.
Сладкая Мари взяла со стола тушку фламинго, перекинула через плечо, прошаркала к стене и пристроила фламинго на своеобразную виселицу, а именно крюк для волос, в соседстве с еще двумя, с которых свисали две другие птицы – шеи вывернуты, тусклые перья запятнаны кровью.
Когда Сладкая Мари снялась с места, ее примеру последовали двое поваров; они выскользнули из вигвама, оставив третьего, который нам прислуживал и казался… целым. На которого она набросилась.
Он не слышал, как она подобралась, и, прежде чем начал в отчаянных словах, противоречащих недвижным, как маска, чертам, умолять о милости, ведьма схватила мясницкий нож. Кровавое лезвие, к которому прилипли осколки костей и блестящая чешуя, напоминало изделие ювелира. Была ли она недовольна поваром, чем‑то, что он сделал или чего не сделал? Напоминаю, поведение Сладкой Мари не подчинялось ни разуму, ни каким бы то ни было закономерностям. Оно и понятно, ибо дальше она сделала вот что:
Упав на колени (со стуком, вновь расшевелившим кабанов), она обвилась, как удав, вокруг одной ноги повара, а вторую принялась рубить, рубить, рубить.
Я застыла в ужасе. Пятиубивец отвел взгляд и опустил веки, выдавая тем самым свое волнение.
Первые три пальца отлетели разом, остальные два Сладкая Мари отсекла поодиночке. Еще взмах ножа, и на пол шлепнулся квадратный кусок икры. Сладкая Мари потянулась за пальцами и мясом и весело, со смехом, кинула их сквозь решетку кабанам. Марон держался как мог, до крови прикусив губу; кричал не он, кричала Сладкая Мари. Она выкрикивала какое‑то приказание тем, кто находился во дворе. Вскоре в дом вошел человек, единственной рукой прижимавший к груди предмет, который, очевидно, требовала ведьма, – корзину.
Из этой корзины Сладкая Мари вынула ожерелье из волчьей стопы и набросила на плачущего марона, чтобы остановить истечение жизни; однако средство подействовало не сразу, и кабаны потянули языки к решетке, слизывая бегущую кровь. Сладкая Мари прижгла рану головешкой. Тут повар наконец вскрикнул, да так, что я заткнула уши. Служитель, принесший корзину, вставил ему между зубов палку, чтобы он молчал. Из лифа Сладкая Мари извлекла зеленоватый корень, пожевала его и выплюнула на покалеченную ногу. Наконец она перевязала ногу зелеными листьями и сосновой корой. Хромая и опираясь с силой на своего однорукого товарища, индеец покинул вигвам. Пока он не скрылся, Сладкая Мари бросала ему в спину насмешки; потом она неспешно вернулась за стол, волоча свою косу по окровавленному полу.
…Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сказала:
– Селия… Что насчет Селии? Что насчет… Цветочного Лица?
Ничего.
– Сладкая Мари, – взмолилась я, – где она?
– Далеко, – отозвалась она так небрежно, что я вскочила на ноги, а обрубок, на котором я сидела, закачался.
Я смотрела сверху вниз на улыбавшуюся сестру.
– Садись, ведьма, – она.
Глаза Пятиубивца – холодные, как камни в ручье, – повторили приказ, и я села. И стала ждать, пока Сладкая Мари до меня снизойдет.
– Да, далеко, но Сладкая Мари найдет ее для тебя… Со временем. На это может понадобиться время. Но Сладкая Мари честно ведет дела, она найдет для тебя твою… твою потерянную любовь.
Тут она засмеялась, и я удостоверилась: это была сама воплощенная жестокость.

51
Испанская вода

Сладкая Мари не глядела на календарь и не слушала тиканья часов, однако она была Хозяйка Времени. Позвольте объяснить…

Я и сама не могу подсчитать точно, сколько дней оставалась на Зеркальном озере; дни, проведенные в неволе, легко выпадают из памяти, потому что слишком большой ценой дается их счет. (Никто не говорил, что мне не разрешено покинуть Зеркальное озеро, но я в этом не сомневалась.) Часы складывались в дни, дни в недели, недели в месяцы. Мы находились на юге, солнце было по‑прежнему в силе, стояла теплая погода, времена года менялись плавно, едва заметно. Дни сливались воедино. За временем было не уследить.
Всеобщее молчание на Зеркальном озере я объясняла кровавыми деяниями Сладкой Мари, ее измывательством над подчиненными, из которых ни один не осмеливался заговорить со мной или даже встретиться взглядом. Если я заговаривала с кем‑нибудь, он затихал и глядел поверх моего плеча, пока я не замолкала. Иные даже скрючивались в привычной позе и дрожали, а когда я их отпускала, бросались бежать. Пятиубивец, тот ронял иногда слова, но очень скупо; чуть разговорчивей он становился, когда меня вместе с ним отпускали с острова.
Со своим молчаливым проводником и охранителем я углублялась в болотистую местность, помогая сельскохозяйственным работникам кормить лошадей сеном, собирать урожай бобов или замии, из которых пекли хлеб, но не представляла себе даже приблизительно, где находится Зеркальное озеро, потому что каждый раз покидала остров с повязкой на глазах и возвращалась тем же способом. Сладкая Мари на этом настаивала.
Вначале я старалась держаться подальше от ведьмы, но мне было решительно нечем заняться. И вот со временем я обратилась к ней. Она всячески демонстрировала, что, снисходя ко мне, делает большое одолжение. Иногда я сопровождала ее в прогулках (мне никогда не предлагалось нести ее волосы и, соответственно, не приходилось отказываться от этой чести), и она бросала мимоходом, что пурпурные плоды опунции, к примеру, «восхитительны», или нацеливала свой жезл на какую‑нибудь ядовитую траву: «Лист тройной обходи стороной». Если я задавала ей прямой вопрос, она отфыркивалась или отбрехивалась, смолкала или плела небылицы. Лишь изредка она удостаивала меня ответом. И самым нелюбимым был вопрос, который я задавала чаще всего: не поступало ли в ответ на письма, отосланные с гонцами и торговцами, каких‑нибудь новостей о Селии?
Позднее ведьма допустила меня наблюдать за ее занятиями, естество которых… нет, естественного в ее занятиях не было ничего, хотя она воображала себя чем‑то вроде целительницы. В длинном вигваме напротив нашей странной трапезной Сладкая Мари хранила свои «целительные» средства. На полу был выстроен целый лабиринт из разноцветных склянок на низеньких подставках из расщепленного и сплетенного бамбука. Здесь были ножи, скальпели, спринцовки, инструменты для скарификации. Расхаживая среди всего этого, ведьма высоко поднимала свои волосы, чтобы не нарушить тщательный порядок. Когда Сладкая Мари впервые оставила меня в этой аптеке одну, я сделала опись, включившую в себя: гваяковое дерево, сарсапарель, лобелию, воробейник, воронец, коку, ялапу, хинную корку, а также бальзамы и травы, как местные, так и привозные, взятые из ее садов или выписанные по почте (переписку она вела очень оживленную). Сад находился за этим самым вигвамом, и вскоре мне было поручено за ним ухаживать. Ядов на участке хватало, это точно. По стене вигвама вилась лиана циссампелос парейра. Под деревом ангельской трубы (аромат дивный, тычинки ядовитые) рос его меньший собрат – грубая и крепкая дьявольская труба. Еще я ухаживала за лаконосом, ривиной и различными маками. В садоводческих трудах я следовала не Сладкой Мари, а «Механике действия ядов» Мида (пособие, рекомендуемое заинтересованным ведьмам вроде меня). Этот и другие тома я обнаружила в небогатой библиотечке Зеркального озера.
Прошло несколько месяцев, может быть, полгода, прежде чем ведьма показала мне свои книжные запасы, скудные и чересчур специальные. В «Pharmacopoeia Londinensis», датированной 1618 годом, разбираются свойства многих ингредиентов, в числе которых порошок мумии, олений пенис, экскременты различных животных (хомо сапиенс среди них не на последнем месте). И еще я на Зеркальном озере впервые прочитала Бурхаве, который в своем сборнике конца прошлого века нахваливает полезные свойства драконовой крови, скорпионьего жира, гадючьих таблеток, крабьих глаз и мела. Найдя не столь радикальные рецепты Эскулапа, я порадовалась. В дополнение к этим и другим томам (от «Materia Medica Americana» до самой расхожей «Фармакопеи Соединенных Штатов») имелись трактаты на индейских языках, включая и слоговую азбуку семинолов, переписанные от руки самой ведьмой. Как ни странно, Сладкая Мари не составляла собственную книгу; книг других ведьм у нее тоже не имелось. То есть я не нашла «Книг теней», хотя вскрывала половицы, ощупывала крюки в деревьях, на которых висели седла, и так далее. По‑видимому, сестра предпочитала письма, которые рассылала своим тайным корреспондентам через гонцов. (Несомненно, вблизи Зеркального озера пролегал почтовый тракт; гонцы редко отсутствовали дольше двух дней… Но, как ни досадно, я даже сейчас не догадываюсь, где находилось убежище сестры.)
Однажды (уже как будто наступало лето) Сладкая Мари позвала меня во двор. Там я нашла прежнего, всеми забытого Просперо. Он протянул мне дар, который я жадно выхватила из его беспалых рук: «Полное собрание сочинений Шекспира» в сафьяновом переплете, несомненно доставшееся ему от убитых актеров. Каждый день, едва рассветет, я обращалась к Барду – это была единственная важная для меня книга, – и в ожидании, пока Сладкая Мари даст мне задание или отпустит меня на волю, читала, читала, читала.

Однажды тем же летом я увидела работников, выстроившихся в ряд перед третьим сооружением лагеря – квадратным запертым домиком, где жила в одиночестве Сладкая Мари, допускавшая к себе одного лишь Пятиубивца. Они собрались на трубные звуки морской раковины, которые и меня оторвали от «Макбета».
Я вышла из‑за длинного вигвама. Там и сям в лагере были выставлены горящие факелы. При их свете я разглядела двадцать два обитателя Зеркального озера и сосчитала их, пока они стояли рядами. Я заметила, что Сладкая Мари в последнее время не сидела сложа руки. На многих ее подданных виднелись свежие, еще не зарубцевавшиеся раны самого жалостного вида. Мароны черепашьим шагом перемещались мимо окошка в стене домика. Там стоял двадцать третий по счету, Пятиубивец, протягивая братьям янтарные склянки. Те их быстро опрокидывали, как делают пьяницы. Что это был за эликсир, подобно водам реки киконов у Овидия, обращавший людей в камень?
Когда я приблизилась, от меня, вопреки привычному, никто не шарахнулся; все были слишком поглощены напитком. Когда очередь дошла до последнего, уже стемнело; затем они отправились к себе на деревья (веревочные мосты, платформы из сосны и гамаки, свитые из пеньки, служившие им жильем) и, одурманенные, уснули. Тем временем по острову бродили звери. Да, в Дни Выдачи пантер выпускали из клеток, кабанов – из‑за бамбуковых перегородок; приходили и другие звери – бурые медведи, волки, лисы и миллионы птиц… между которыми существовала странная гармония, мир, незнакомый Ною.
Все это я наблюдала из укрытия в ветвях на вершине виргинского дуба, куда меня отвел Пятиубивец. Из этого безопасного убежища (дерево было утыкано шипами, чтобы не забрались ни кошка, ни медведь) мы видели, как ведьма расхаживала по освещенному факелами двору; никто, кроме нее, не осмеливался выпускать зверей. Девятая кошка шла с нею рядом. Это была пантера ростом в семь‑восемь футов. Ее любимица, домашняя зверюшка. Коакучи – звала ее Сладкая Мари.
Я не знала, что произошло, но обитатели Зеркального озера все не приходили в себя. Когда они наконец пробудились и взялись за работу – снаряжали в дорогу торговцев, переправляли на остров скот для убоя, – я поняла: они залечивали свои раны. Недавно рассеченные члены увеличивались в длине, хотя на культях зияли свежие раны. Из суставов на руке вылезали новые пальцы. Люди с вырванными языками не переставали говорить, пробуя возможностями языка, отросшего на очередной дюйм. Другие – простите за натурализм – открыто поглаживали свои половые органы; именно тогда я обнаружила, как страдали те, кто как будто не претерпел увечий. Их половые члены были необычно длинны, толщиной в запястье, но мошонка отсутствовала. Меня передернуло от догадки о сумочке, том продолговатом предмете, который Сладкая Мари иногда носила на шее, сморщенном и багровом, и содержавшем в себе не гонады, а то, что вудуисты называют гри‑гри, – порошки, амулеты, своеобразные колдовские причиндалы; ведь все части тела у обитателей Зеркального озера отрастали снова – пальцы быстрее всего, приблизительно за месяц, ноги и руки – примерно за полгода, но яички – нет. И эти евнухи как будто были у Сладкой Мари в особом фаворе. Первейшим среди них был Пятиубивец.
О, но суть была не в регенерации. Без пальцев, языка, той или иной конечности человек может жить, но никто из них не мог жить без ведьминого напитка, ибо у нее они получали не что иное, как противоядие от смерти.

Как же так? Откуда взялась Сладкая Мари? Enfin, узнайте о Ведьме Зеркального озера следующее.
Давным‑давно, году приблизительно в 1760‑м, когда испанцы впервые потеряли полуостров, британская корона доверила одному англичанину, по имени Ролл, Денис Ролл, управлять поселением площадью около пятидесяти тысяч акров, на равнинах чуть восточнее центра. Там он думал культивировать индиго по образцу Огглторпа на плантациях в Джорджии – только Ролл собирался использовать труд не рабов, а белых людей, согласившихся семь лет отрабатывать проезд за океан. Короче говоря, он искал обездоленных. В первую очередь он предполагал исправлять несчастных женщин особого сорта, собранных в лондонских трущобах, – шлюх из окрестностей Друри‑Лейн.
Затея с Роллстоуном провалилась из‑за болезней и раздоров. Немногие контрактницы отрабатывали все семь лет, большинство убегало. Некоторые плыли обратно в Британию. Другие отправлялись на север, в колонии, где назревал бунт. Кое‑кто оставался во Флориде. Среди них была некая Убогая Мари. Эта шлюха была ведьмой и знала об этом, и позднее, родив девочку, назвала ее Сладкой Мари, чтобы отличать от матери, а также надеясь, несомненно, что ее жизнь будет слаще.
В тот вечер, когда Пятиубивец рассказывал мне это на ужине в узком кругу (мы трое сидели на обрубках, внизу хрюкали кабаны, Сладкая Мари молчала), Убогая Мари еще сохраняла остатки прежней природной красоты; благодаря ей, а также колдовским уловкам она в свое время сошлась с Кинг Пейном, вождем семинолов, который был много ее старше. Он, как предполагается, был отцом Сладкой Мари.
Втроем они покинули Кусковиллу, в Алачуа, и поселились в будущем Пейн‑Тауне; они жили там благополучно, на европейский манер; дом они оборудовали покупными вещами и порядок в нем поддерживали двадцать с чем‑то рабов.
Скоро Кинг Пейн умер, и наследником его, по обычаю, стал сын его сестры. Но племянник тоже умер; затем взбунтовался его брат, Миканопи, который, как я упоминала выше, правит теперь. Пейн‑Таун семинолы сожгли (таков их обычай, когда умирает вождь), Убогую Мари в племени не оставили; ей предстояло жить на то, что сохранилось от ее недолговечного брачного союза. Куда направились две ведьмы, не знаю, потому что этого не знал Пятиубивец, а Сладкая Мари молчала.
Со временем к Убогой Мари пришла кровь, дочь осталась ни с чем, если не считать ведовских знаний, а также, как можно предположить, презрения, а вернее, ненависти ко всем людям, независимо от их цвета кожи. В каких областях Флориды дожила Сладкая Мари до желанного совершеннолетия, знает только она. Но тут Флорида вновь перешла к испанцам, Сладкую Мари сочли созревшей для брака, она добыла себе богатого мужа, и не одного, и, конечно, хорошо от них поживилась. Все они умерли. Очень удачно. (Тут Сладкая Мари улыбнулась.) И все оставили овдовевшей ведьме землю, в том числе некий участок, не привлекавший к себе поселенцев, потому что это была чащоба, совершенно однообразная, если не считать глубоких источников и известнякового бассейна. Редко кто видел это место, и ни на одной карте оно не было подробно отражено. О, но Сладкая Мари хотела эту землю, где расположено Зеркальное озеро. Отчаянно хотела. Желала ею владеть. Добивалась документа о владении и получила его, потому что тут находился источник и…
Стойте: не источник, а ключ.
Тот самый.
Тот самый, который разыскивал Понсе де Леон.
…Узнала ли Сладкая Мари о ключе от своих мужей – будь они индейского, испанского или другого происхождения – или благодаря Ремеслу, не знаю; но к тому времени, как меня привезли на Зеркальное озеро, он принадлежал ей уже сорок с лишним лет. За это время вне острова о ключе не было сказано ни слова; те немногие, кто знал об испанских водах, стояли перед несложным выбором – долго жить благодаря ему или проболтаться и умереть.

52
Я прошусь на волю

Вскоре после первого Дня Выдачи, но перед тем, как узнать о происхождении напитка, я решила попроситься у Сладкой Мари на свободу. Меня подтолкнуло к этому одуряющее одиночество; как я уже упоминала, разговаривать мне было не с кем, кроме Пятиубивца, а он днями отсутствовал, занятый разведкой или торговлей. Я решила побеседовать со Сладкой Мари до его возвращения, чтобы он, как уже часто бывало, меня не отговорил. Я не могла вытянуть из Пятиубивца ни слова о странной сестре, до одного из тех дней, когда мы занимались Шекспиром. Это был «Ричард II». Да, мы с Пятиубивцем проводили время в обществе Барда – я читала, он слушал и учил язык, которым долгое время пренебрегал. Точно помню строку, которую я тогда произнесла вслух.
Король Ричард, свергнутый и заключенный в замок Помфрет, говорит: «Живя в тюрьме, я часто размышляю, как мне ее вселенной уподобить».
О, что за отклик пробудила в нас обоих эта строчка. Между нами… пробежало что‑то вроде электрической искры, ибо разве не было у нас повода поминутно размышлять о том же самом?
С того дня меня часто посещала мысль: а не бежать ли мне с Пятиубивцем с Зеркального озера? Возможно ли это? Но я молчала, и Пятиубивец, зная, о чем я думаю, чего желаю, советовал сохранять терпение. И все же мы сделались молчаливыми союзниками – мы двое против Сладкой Мари, нашей тюремщицы, нашего общего коварного противника.
Терпение? Может, у Пятиубивца оно оставалось, но мой запас был исчерпан. Сладкая Мари ничего не узнала о Селии. А если узнала, то со мной не поделилась. Не захотела. И вот как‑то хмурым утром я облачилась в свои штаны из оленьей шкуры и синюю блузу, уже изрядно поношенную, и отправилась к дверям ведьмы.
Да, я долго набиралась мужества, но теперь я подбадривала себя, неслышно повторяя: «Как она смеет, как она смеет, как смеет она насильно меня удерживать?» Дошло до того, что я стала прикидывать, смогу ли, если до того дойдет, потягаться с ней в колдовской силе. Да, я получила силу от мертвецов, но достаточно ли? О, я готова была рискнуть… То есть я бы хотела, а может, и рискнула бы, если б не хищные кошки, против которых это средство было бессильно.
И все же я поспешила к ее двери, которая всегда бывала заперта на замок, когда Сладкая Мари уходила из дома, или на невидимый запор, когда она находилась внутри. В тот день, на мою беду, дверь стояла приоткрытой; мне оставалось только толкнуть ее…
Но стойте, скажу прежде, что Сладкая Мари часто выбирала себе в качестве ложа какое‑нибудь из своих седел, и сон там был не сном, а скорее трансом, в который она себя погружала; в этом состоянии полусна‑полубодрствования она могла провисеть полдня подряд, не теряя способности наблюдать… И хотя она предпочитала седла кровати или тюфяку и прочим ее странностям не было конца, я все же рассчитывала обнаружить в домике ведьмы ту же странную комбинацию европейских и местных изделий, что и в ее «лекарском» вигваме – там, в дальнем углу, под тюлевой завесой в букашках, мне было отведено спальное место.
Я говорю о таких изысканных вещицах, как коробка из вязового капа с набором серебряных столовых приборов, украшенных филигранью, – никому не нужным, потому что ели мы все равно руками. Или о переносном туалетном приборе, который я использовала по назначению: я проводила перед ним при свечах бесчисленные часы, так и эдак зачесывая волосы – свободно или в пучок, утыканный шпильками из слоновой кости, – прежде чем отправиться на свой тюфяк, набитый конским волосом; этот тюфяк, а также стул без подушки, хромой столик и крохотное зеркальце составляли все убранство моих покоев… Да, я думала увидеть в жилище Сладкой Мари что‑то похожее. Но в квадратном помещении из пиленых бревен, так плотно пригнанных, я обнаружила одно‑единственное седло и больше ничего; это было не столько жилье, сколько чулан.
…В то утро замок был снят с петель и висел на колышке. От двери падала треугольная тень, железные петли скрипели, потому что крепчал ветер, предвещавший дождь. Пальмы колыхались со свистом и пыхтеньем, как будто в кронах работал паровой двигатель. Когда я подошла к дому (его построили низко над землей, не боясь потопа), с неба упали первые капли дождя. Когда трясущейся рукой потянулась постучать, дверь слегка качнулась внутрь, словно дом сделал вдох. Я не постучалась, а приложила к доске ладонь и толкнула… нет, не толкнула. Из‑под припустившего дождя я шагнула в глубокую тень и совершенно неподвижный воздух. Стоя там и ничего еще не видя, я уловила слухом дыхание, слишком тяжелое для Сладкой Мари. Слишком тяжелое для человеческого существа. Оно близилось, близилось, и вот в лицо мне пахнуло влажным теплом и вонючим, кровавым дыханием зверя.
Коакучи, конечно.
Я отшатнулась, кошка прыгнула, притиснув меня к двери. Это разбудило Сладкую Мари, которая дремала в седле.
Она отозвала кошку, но не особенно торопливо.
Передние лапы вонзились мне в плечи. (У меня остались шрамы.) Ее голова, морда, пасть сунулась мне в самое лицо, и я, как могла, отвернулась, но Сладкая Мари объяснила, что это была ошибка:
– Никогда, никогда не подставляй крупной кошке шею, сестра. Ее гладкая поверхность, потная, с пульсирующей жилкой… сопротивляться этому… не требуй слишком многого от моей Коакучи.
В тот же миг кошка раскрыла челюсти и наклонила голову, готовясь напасть (ошибиться было невозможно), и…
Несколькими словами на мускоги Сладкая Мари заставила кошку отступить.
Никогда в жизни я не испытывала такого страха.
Что же случилось дальше… это тема слишком болезненная для гордости, слишком щекотливая. И все же я продолжу.
Я обделалась. Чего и хотелось кошке.
Хищно выпущенные когти посверкивали в тени серебром. В мощном урчании слышалась нота страсти, самая жуткая, самая зловещая.
– Удовлетвори ее, – сказала Сладкая Мари, словно я знала как.
Что за слова вырвались у меня в панике, не помню; страшно не это, страшно то, что затем приказала ведьма:
– Сними их. А то она их сорвет вместе с кожей.
Да, мне пришлось раздеться, обнажиться перед зверем.
– А теперь за дело, – распорядилась Сладкая Мари. – Давай!
Она по‑прежнему сидела на седле, свернутые волосы лежали на утоптанном земляном полу. Подняв подбородок, она готовилась наблюдать самое странное из странных зрелищ; я стояла голая от талии вниз, штаны из оленьей кожи были спущены на сапоги. И кошка пустила в ход свой теплый шершавый язык. Принялась за чистку экскрементов. Улизывала мне… меня до тех пор, пока не стало невмоготу терпеть и я не…
Последнее, что я помню, это воркующий голос Сладкой Мари, обращавшейся к кошке:
– Сладкая Мари должна была погадить для своей Коакучи, да? Оставила кисоньку без ведьмина дерьма?.. Кисонька прощает Сладкую Мари?
Услышав ответный рев кошки, я обмерла и больше ничего не помню.

Очнулась я неохотно. Очнулась, жалея, что не умерла.
Сладкая Мари сидела при свече за работой и что‑то мурлыкала себе под нос. Несмотря на теплую погоду, на ней была куртка из парусины, которую она обшила перьями благоупотребленных фламинго. Поблизости высился стебель тростника, вбитый в земляной пол; крюк на его конце Сладкая Мари нагрузила своими волосами, и стебель сгибался под их тяжестью. Снаружи лил дождь. Гремел гром. Куда делась кошка? Где она? 
Пантера лежала рядом со мной, слишком близко, прижимаясь всем телом. Я, натягивая штаны, поспешно отодвинулась от нее – от ее жара, гулкого сердцебиения, фекальной вони из пасти – к дальней стене. Кожа была липкой от кошачьего языка и скользкой от пота. С перепугу я забыла о том, что вызвало бы еще больший стыд, и все же, будь мне известен способ сбросить с себя кожу, я бы им воспользовалась.
– Коакучи теперь поспит, – сказала Сладкая Мари. – Она наелась и удовлетворена выше головы. Шшш! Послушай… Слушай, как она счастлива.
Я не слышала ничего, кроме кошачьего храпа.
– Сладкой Мари удивительно: неужели ты ни сном ни духом не ведаешь о том, как ведут себя духи‑хранители, вселившиеся в животных? – Довольная своим каламбуром, ведьма засмеялась и добавила еще один: – Конечно, на кошачий вкус менструация вкуснее, но у Сладкой Мари уже давным‑давно нет месячных. Приходится Коакучи обходиться любым ведьминым продуктом, какой есть.
Я молчала.
– Бывает, Сладкая Мари и покромсает себя ради Коакучи.
Тут она схватила ожерелье из змеиного черепа и принялась скрести змеиными зубами свое испещренное шрамами предплечье. Каково же мне было смотреть, как она упивалась болью; как боль сменилась наслаждением, когда Сладкая Мари подползла по земляному полу к сонной кошке (на усах у нее оставались следы дерьма) и поднесла к ее пасти свою кровавую плоть – пусть сосет.
– Счастье, что вторая сестра поблизости, – продолжала Сладкая Мари. – Ведь со Сладкой Мари больше взять нечего, а они так выпрашивают, так жалобно мяукают, лакают все, что только течет. Сладкая Мари выжидала, присматривалась, но крови у тебя не такие обильные, как у целой  женщины. Зато ты какаешь, и ведьминых отходов бывало в достатке, на радость пантерам.
Тут я поняла, что происходило дальше с ведром, за которым каждое утро являлся в вигвам безухий марон.
В ту минуту я ненавидела Сладкую Мари, как никогда в жизни.
Но нет, это неверно. Я возненавидела ее еще больше, после того как попросилась на свободу, а ведьма вместо ответа рассмеялась и вернулась к своим занятиям. Она сидела перед вделанным в пол глиняным горшком. Бесцветный, высотой примерно в фут, он был помещен в центр каменной чаши, фута два в окружности. В кувшине булькала и пузырилась, переливаясь через край, какая‑то жидкость. Я приняла бы ее за воду, но она была явно тяжелее и слишком медлительно капала в чашу. В эту жидкость Сладкая Мари окунала янтарно‑желтые пузырьки, те самые, в которых раздавала напиток. Да, эликсир, это он.
Здесь находилась та самая испанская купель, хотя я этого не знала… Тогда не знала. Пока что.
В хижине было тесно, сыро и сильно припахивало… кровью. Моей? Да, кошка меня поранила, но нет, пахло не моей кровью. Запах шел от бурлящей жидкости, причем настолько сильный, что мне подумалось: а если это кровь земли? 
– Сладкая Мари поддерживает порядок, – проговорила ведьма, пока я еще гадала, откуда пахнет кровью. Она в самом деле поддерживала порядок; на каждом пузырьке имелась этикетка, а на каждой этикетке – карандашная надпись. – Ну да, у Сладкой Мари случались ошибки; и люди, они пострадали – чудно так. – В противовес словам, вроде бы сочувственным, она показала глаз. – В одной капле тут неделя; в четвертном пузырьке, наверно, целый год… То есть это для новичков. Людям Сладкой Мари нужно больше.
Я знала, что жители Зеркального озера околдованы или хуже того. Но когда я спросила, Сладкая Мари поведала мне больше. А вернувшийся затем Пятиубивец за ужином это подтвердил. Хозяйка Времени, ничего не скажешь.
– Что это вы им выдаете? – спросила я из темного угла, где лежала съежившись, подальше от кошки.
– У Сладкой Мари в руках ключи от жизни. – Водворив на место трубку, она пускала дым. – Их немного, таких ключей. Один – в этом источнике, и его хозяйка – Сладкая Мари.
– Не понимаю, – сказала я, но на самом деле, будучи знакома с историческими сочинениями, легендами и преданиями, я подозревала, что речь идет о баснословном источнике Понсе. Разве это не подтверждало возникшее у меня еще раньше убеждение, что Сладкая Мари тронулась умом? Но я, не подавая виду, спросила: – Эти воды исцеляют? Я говорю о ваших людях.
Ведьма кивнула. Перед ней стояли в ряд двадцать три пузырька, и она стала закрывать их пробками, которые вынула из половинки кокосового ореха. На пробках виднелись крохотные белые цифры.
– Этот напиток… регенерирует?
Вспомнив об изувеченных людях, я задумалась над тем, каковы были условия заключенной ими сделки. Признаюсь также, я тут же ощутила притяжение эликсира… Мнимого эликсира, конечно, ибо речь, несомненно, шла о мифе, а не о магии или ведовстве.
Сладкая Мари посмотрела на меня так, словно я высказала свои подозрения или потребовала доказательств. Обернувшись к кошке, лениво растянувшейся поодаль, она подозвала ее к себе. Кошка прижалась к боку Сладкой Мари и по команде (отданной как будто на языке индейцев) положила свою лапу, размером с блюдце, на колено ведьме. Вновь взяв ожерелье с зубами, та проткнула лапу. Зубы проникли под желтовато‑коричневый мех, глубоко‑глубоко. Коакучи дернулась, зашипела и обнажила клыки, однако этим дело ограничилось, потому что Сладкая Мари проворно брызнула на рану испанской водой. И рана затянулась. Я видела это собственными глазами. Кошачья кровь потекла не из раны, а внутрь. Темные пятна на шкуре высохли.
Что это было за Ремесло, обращавшее вспять Часы?
Я растерялась. Но когда Сладкая Мари позвала, я тут же кинулась к ней. По ее распоряжению я сбросила блузу, обнажив свежие полосы на плечах. Ни о чем не думая, я навалилась на кошку. Глупость, настоящее безумие. Но я немедля пришла в чувство, ибо все шесть чувств во мне взбунтовались, когда Сладкая Мари обрызгала мои раны и… и они запылали, словно в воде была растворена соль.
Ошалев от боли, я отпрянула и едва не наткнулась на чашу, так что Сладкой Мари, сидевшей на корточках, пришлось подпрыгнуть (волосы ее чуть не оторвались вместе со скальпом) и меня оттолкнуть.
– Дура! – фыркнула она. – Не смей подходить к источнику! Не хватало еще его испортить: капля ведьминой крови – и готово дело.
– Выходит, моя кровь… наша  кровь способна?..
Не хотелось признавать, что у меня со старой каргой есть родственные черты, но мне как будто приоткрылась какая‑то тайна.
Сладкая Мари сама испугалась нечаянно высказанной правды, которой не собиралась делиться. Тогда, конечно, я не обратила на это внимания, слишком болели мои раны, да и о кошке не следовало забывать. И все же у меня, наверное, вырвалось ругательство, я зашипела, как Коакучи. Но в отличие от кошки я не исцелилась. Раны сделались шрамами. В одно мгновение. И остались навсегда. Безобразные, вспухшие, фиолетово‑красные, они словно извивались, как черви; но – странное дело – во мне вскоре зародилась гордость этими шрамами. Да, они были драгоценны, ибо в них нашли выражение почему  и для чего  моей жизни (у Селии тоже были шрамы), и часто я ловила себя на том, что ощупывала их, как христианин бормочет над своими четками или созерцает крест… Селия? Суждено ли мне найти, спасти ее? А самое себя?
Я уползла в угол и заплакала. Я была сбита с толку и растоптана.
Но ведьма как ни в чем не бывало продолжила:
– Для сестер испанская вода бесполезна. Вкус ее для них горек. Запах неотличим от запаха крови. Но хуже всего она действует на душу, ибо она не отнимает у ведьмы ни единого дня и не добавляет к ее веку ни единого часа. – Показав глаз, Сладкая Мари добавила: – От нее не будет никакого толку, когда придет кровь.
– Вы могли бы объяснить мне это на словах, – огрызнулась я, потому что плечи все еще саднило.
Не обратив на меня внимания, Сладкая Мари вернулась к работе.
– Порядок, да, Сладкая Мари поддерживает порядок. Чуть больше, чем нужно, или чуть меньше, и организм разладится. Понятно?
Я не поняла и так и сказала, ненавидя ее, но завидуя ее знаниям.
– Чуть больше испанской воды или чуть меньше, и вместо лечения получается вред. Вначале капли. Но пройдет время – время, время, время!  – и они уже хотят ее, не могут без нее. Хотят, да. Не могут без нее, да. Готовы стащить ее у Сладкой Мари. А почему?
– И почему? Не томите.
– Чего уж проще, ведьма. Без нее они умрут. А с нею… с нею они не умрут никогда.
И как раз в ту минуту я поняла, осознала, что Сладкая Мари меня не отпустит, потому что я узнала тайну Зеркального озера. Опустить что‑нибудь на другую чашу весов, предложить обмен, купить себе свободу? Но у меня за душой ничего нет, думала я… Ничего.

53
Пятиубивец

Среди странностей Зеркального озера я реже думала о Селии. То есть старалась. О том, чтобы найти ее, освободить, заслужить ее прощение. Запрещая себе эти мысли, я смогла длить существование в своей островной могиле (ибо это была могила) еще много месяцев, но вот…
– Время пришло, – объявила однажды за ужином ведьма‑тюремщица, пыхая, пыхая дымом из пеньковой трубки. – До Сладкой Мари дошли вести…
– О чем? Геркулина хочет знать.
Ведьма не оценила моего сарказма, но Пятиубивец слышал, и, казалось, не без удовольствия. Я ожидала, что она вновь заговорит о войне, поскольку эта тема – чем дальше, тем больше – не сходила у нее с языка. Она как будто думала о защите полуострова и своих тайн, с ним связанных. Но я не очень к ней прислушивалась, поскольку пришла к выводу, что настоящая война происходила у нее внутри – борьба с безумием.
– До Сладкой Мари дошли вести о твоей девице. – Я притихла, потому что давно уже потеряла надежду. – Она поселилась в горах Уитлакучи.
Это я уже слышала от Йахаллы и от торговцев в Волузии. Много месяцев назад. От Сладкой Мари я хотела, ждала известий более определенных. И когда я – тоном довольно раздраженным – это ей объяснила, Сладкая Мари с улыбкой осведомилась:
– Ну и что ж ты туда не отправилась? Давай отправляйся сейчас, – произнесла она наконец. – Сладкая Мари готова, отправляйся… Время пришло. Давай. Давай!
И я отправилась. Два дня спустя – с Селией, вернувшейся в мои сны и мечты, – я, ни с кем не простившись, покинула Зеркальное озеро.
Люди Зеркального озера… ни с кем из них я не познакомилась и не могу даже перечислить их имена. Они попали в сети сделки, попали и пропали; наверное, мне их немного жаль, всех, кроме четверых шекспировских персонажей, если учесть, как я… Постойте, сперва я расскажу о Сладкой Мари.
Ведьма заперлась и не показывалась, а к ее дверям я не подходила, опасаясь Коакучи. Более того, я от нее ничего не хотела и не ждала, и долг благодарности на мне не висел. Пусть хранит свою купель. Пусть владеет тайным островом, сообществом людей, для которых время остановилось. Все, чего я хотела, – это избавиться от ведьмы. Не обонять больше ее вонь. И все же меня злило ведьмино равнодушие к моему уходу, и этой злостью я объясняю выходку, которая удивила меня самое.
Что касается Пятиубивца, то с ним прощаться не имело смысла, ведь он – к счастью – был отряжен меня сопровождать в пути на север, в Форт‑Брук. Так распорядилась ведьма. И еще, стоя утром накануне моего ухода в залитом солнцем дворе, Сладкая Мари, в платье из перьев фламинго, уронила на землю свои волосы (упавшие, как якорь в море песка) и шагнула ко мне; на  меня.
«Сладкая Мари честно выполняет свои обязательства. – Она показала глаз, дикий, но сжатый. – И ты честно выполнишь свои».
Она не пояснила, что имеет в виду, и я не задавала вопросов. Обязательства? Меня так обрадовала возможность покинуть Зеркальное озеро, что я выбросила из головы нашу сделку. И да, я его покинула, не подозревая о том, что Сладкая Мари освободила меня так же, как поджигатель освобождает огонь.

Два марона – один без ушей, другой без губы, щеголявший повязкой на глазу, под которой что‑то пульсировало, – орудуя шестами, переправили нас по водам источника на берег, где виднелись следы давнего пожарища. За нами следовал плот с двумя откормленными на убой бычками. Но прежде я пустила себе кровь.
Да, пустила кровь. Что на меня нашло? Разумеется, я не думала об этом заранее, а всего лишь подчинилась инстинкту… Просто‑напросто, когда мы плыли на плоту и мароны стояли на носу, а я за Пятиубивцем, мне бросился в глаза нож у него на поясе. Лезвие было обнажено до самого кончика. Отвернувшись от блестящей стали, я всмотрелась в Зеркальное озеро, и внезапно, словно бы эта сцена разыгралась у меня перед глазами на белом песчаном дне, поняла, как выказать свои неприязнь и неприятие ведьме, оставленной на острове.
Раскрыв правую ладонь, я быстро‑быстро провела ею по лезвию ножа Пятиубивца. Образовался разрез длиной три‑четыре дюйма. Вначале он не был виден, и я терялась в догадках, почему у меня не получилось. Но затем боль и кровь явились вместе, в отвратительном единстве.
Гребцы не знали, что я сделала. Пятиубивец, конечно, знал; но он обернулся ко мне медленно, так медленно, что я успела опуститься на колени и погрузить окровавленную руку в Зеркальное озеро.
За плотом потянулся красный след, стал опускаться в глубину. Я гадала, те ли это воды, что питают источник Сладкой Мари? Ответ я получила тут же – боль и мгновенно образовавшийся шрам. Это была не та боль, что в домике Сладкой Мари, нет. То есть по характеру она была похожа, но не так сильна. Итак: да, здесь бил тот же источник… У меня получилось. Но что именно? Об этом я узнала только через несколько месяцев.
На дальнем берегу у нас купили обреченный скот. Мароны не подозревали о происшедшем, потому что раненую руку я прятала, а высохшие следы крови на лезвии ножа не вызывали никаких подозрений.
Пятиубивец завязал мне глаза светлой миткалевой тряпочкой, которая воняла гнилыми плодами.
– Они следят, – шепнул он мне в качестве оправдания.
Мне предстояло покинуть поляну так же, как я пришла, – вслепую.
– Она следит, – добавил индеец. – Как‑то умудряется.
Пятиубивец повел меня в лес пешком, лошадей нам не дали. Но, как только мароны остались позади, проводник снял с меня повязку и спросил:
– Что ты наделала? Теперь нам надо бежать. К морю. Пока солнце не село.
Могла ли Сладкая Мари уже узнать о моем поступке? Об этом я не имею понятия даже сейчас, но ни Пятиубивец, ни я не собирались ждать утвердительного ответа, каким послужило бы появление кошек.
Солнце садилось, наклоняясь над заливом, когда мы наконец прорвались через зелень. Колючую, цепкую, густую зелень. На открытый берег.
Наверное, я ожидала чего‑то вроде каноэ или примитивного челнока, иначе я бы так не обрадовалась, когда Пятиубивец вытащил из зарослей рыбацкий смэк с парусом. Теперь ветер сделался пособником нашего бегства, ибо, как казалось, это действительно было бегство.

Сладкая Мари говорила, что я найду Селию в Окахумпки – городе Миканопи, в сотне с чем‑то миль к северо‑востоку от Форт‑Брука; эти сведения она процедила нехотя, сквозь зубы. Мы с Пятиубивцем поплыли к Тампе; в Форт‑Бруке – расположенном там, где река Хиллсборо впадает в одноименный залив, – нам предстояло снабдить себя всем необходимым и нанять лошадей, чтобы дальше по суше отправиться на собственно индейскую территорию. Так я, во всяком случае, полагала. И даже долгий путь меня не страшил, поскольку я знала, знала, что Сладкая Мари не солгала относительно Селии – жестокие натуры бывают странным образом настроены на правду и ловко с нею управляются – и в конце концов я ее найду. Трудностей не будет – казалось такой наивной дурочке, как я.

На севере дни становились короче, все новые приметы указывали на приближение осени или ранней зимы, но временами случались и жестокие летние бури, когда к вечеру на небе появляются признаки разложения (белые облака сереют, подобно трупам, а потом зеленеют) и оно словно бы умирает; громовые раскаты заменяют предсмертный хрип, росчерки молний в небе – завещание. Землю хлещет дождь, и она в ответ исходит паром. Потом вылезают растерянные лягушки и принимаются выпрашивать пропитание: «Дай бэк‑он, дай бэк‑он…» Так, по крайней мере, мне слышится.
Пятиубивец же как‑то в сырые сумерки передразнил лягушек: «Ай, молчок». Мы нашли сухой участок для бивака и сидели, прислушиваясь к этим ариям. Лягушки не такие голосистые выдавали свист и трели; одна повторяла звучание частого гребня, когда проведешь по нему ногтем.
Дальше я стала задавать вопросы, так как заметила, что Пятиубивец – вольно или невольно – все время меня учит, опираясь в качестве пособия на зелено‑сине‑золотую книгу природы. При этом в глазах у него появлялось что‑то вроде блеска, хотя утверждать это наверное я не могу, поскольку его черты оставались неподвижными при любом настроении.
Да, он произносил вслух названия предметов и тому подобное, но разговором это назвать нельзя. Пятиубивец владел испанским и английским языком, но на последнем обычно разговаривать отказывался, по крайней мере вначале, словно боялся испачкать себе рот. Я? Мне трудно было с индейским языком, таким не похожим на все изученные прежде, но все же некоторые слова, какие он мне преподал, я помню.
– Хей‑а‑ма, – сказал мой спутник.
Это было глубокой ночью, на вторые сутки нашего похода. Мы сидели плечо к плечу на песке и разглядывали море и небо.
– Кот‑зезумпа епаркен. – Это слово я поняла, когда Пятиубивец распрямил шесть пальцев и ткнул указательным пальцем вверх.
Это были Плеяды – из семи звезд‑сестер видно шесть. Были еще Альдебаран и искрящийся пояс Ориона, с ними индеец тоже меня познакомил.
Мы долго смотрели на звезды, и наконец:
– Ночебуши, – произнес Пятиубивец, поднялся на ноги, взошел на дюну и остановился среди высокой травы.
Он будет нести первый караул. И я могу заснуть на твердом песке чуть выше линии прибоя, потому что Пятиубивец сказал мне «ночебуши».
Звездное небо поблекло, песня моря обернулась колыбельной, пришел сон.
Меня пригрело и разбудило вставшее солнце. Конечно, я не несла караула. И теперь я задним числом гадала, как долго Пятиубивец стоял на линии прибоя, глядел на юг и ждал, готовый отплыть.

Пятиубивец не в первый раз совершал путешествие в Форт‑Брук. Изгибы берега он знал лучше, чем любая карта, и искусно прокладывал маршрут. Он знал, где пристать к берегу, где соорудить из пальметто и мха тенистое убежище. Мне нужна была тень, солнце угнетало, оглушало меня. Лучи припекали с двух сторон – прямые и отраженные от зеркала залива.
Казалось, береговая линия была обглодана длинными зубами моря – там и сям встречались пещеры, болота, островки, поросшие сосной. (Когда мною овладевает тоска и уделом моим кажется одиночество, мне вспоминаются эти стойкие мангровые заросли…) Сосны росли и среди пальм, стволы их были искривлены ветрами. Прибрежные птицы кричали, оседлав воздушные потоки. На песке цвета слоновой кости цапли клевали крабов, затаившихся в крохотных углублениях. Они же жадно поедали на мелководье рыбок‑гуппи. Эти красивые картины помогли мне избавиться от страхов, но вот подошел к концу четвертый день.
Оставив позади большую часть пути (нам предстояло только пересечь бухту от Эспириту‑Санто до Форт‑Брука – расстояние, впрочем, не маленькое), мы высадились на берег на коралловом рифе: в бухте местами собирался туман, а наш морской переход слишком затянулся, что было небезопасно. Именно там, на так называемом Маллет‑Ки, ко мне вернулись мои страхи.
В глубине мы набрели на пригорок, заросший папоротником и кустами. И на обгоревший кружок на почве, не совсем остывший. Сейчас мне вспоминается, что костер вроде бы еще дымился, поскольку я склонна думать, что пираты, которые жгли костер, отплыли менее чем за час до нашего прибытия. О да, пираты, разбойники, злые люди… называйте их, как хотите.
Они наводняют западное побережье к северу от мыса Сейбл, в непрочных союзах то с индейцами, то с кубинскими рыбаками – иногда торгуя с ними, иногда у них приворовывая. Но куда более богатая добыча достается им со злополучных судов, которые терпят крушения на рифах и мелях, – их команды охотно отдают грузы в обмен на жизнь. По традиции пиратские шайки формируются из уроженцев Багам, хотя вернее будет сказать, что немалая часть пиратов не имеет родины и не признает никаких законов. Так вот, пиратский лагерь был достаточно неприятным открытием, но Пятиубивец (не страх ли проступил на его чересчур бесстрастном лице?) продолжил разведку, и новая находка обеспокоила меня еще больше:
Это была бутылочная пальма, обожженная со стороны моря; да, ствол обгорел, но только до высоты человеческого бедра. За ней, на земле, мы нашли веревку, и это свидетельство полностью убедило Пятиубивца в том, что на этом месте было совершено «дурное дело».
– Ты думаешь, сожгли? Сожгли… человека?
Вместо ответа индеец продолжил поиски и обнаружил:
Складную серебряную вилку; железное ядро, какими стреляют фальконеты на излюбленных пиратами мелких (и быстроходных) судах; кучу фекалий у самого костра, которые мы признали за человеческие (по каким признакам, распространяться не стану). Но хуже всего было деяние, о котором свидетельствовали веревки и обгоревшее дерево, под которым Пятиубивец нашел не кости, но лужу почерневшей крови, где копошились муравьи. Проследив их дорожку, я обнаружила за стволом, недалеко от веревки, большого сухопутного краба, чахлого на вид и недвижного; при близком рассмотрении, однако, краб оказался кистью человеческой руки.
Я отпрянула, а Пятиубивец ткнул ее сначала тростинкой, а потом пальцем. Я просила его не трогать руку. Припав к земле, я искала какое‑нибудь средство защиты, потому что сомнений не оставалось: мы были окружены грабителями судов, пиратами, неизвестно кем – попали в ловушку. За нами, конечно, следили из засады… Но засады не было, и я уронила подобранный с земли кокосовый орех. Однако я никак не верила Пятиубивцу, уверявшему, что опасности нет. Невероятно, говорил он, чтобы пираты вернулись на место, где еще совсем недавно свершили акт примитивного, морского правосудия. Мы натолкнулись не на основную базу пиратов, а на стоянку, выбранную неким преступным сообществом, чтобы покарать одного из своих – за воровство, предположила я. Тем не менее я настаивала на том, чтобы немедленно отплыть.
– Нет, – отрезал Пятиубивец; он пошел только на одну уступку – разбить лагерь на дальней стороне островка. Я все еще протестовала. Наконец он перешел на ненавистный английский: – Ты сильнее любого пирата.
Он добавил несколько слов на мускоги. Это, наверное, было какое‑то риторическое восклицание, потому что он потряс головой и цокнул языком.
Если бы потребовалось угадать смысл сказанного, я выразила бы его так: «Как же эта ведьма не знает себе цены, не ведает о собственной силе?»

Ночлег мой на коралловом острове не был спокойным из‑за снов о пиратах.
Проснувшись на рассвете пятого дня нашего путешествия (и обрадовавшись, что упившиеся ромом преступники меня не оскопили, не посадили на вертел, как свинью, или не сотворили надо мной еще чего‑нибудь), я бросила взгляд на Пятиубивца в надежде, что он успел подготовить нашу лодку к плаванию через залив. Но нет:
Он сидел под сенью сосны футах в десяти от меня. Из собственной сумки он извлек провизию: горбушку и солонину мне на завтрак, к которым добавил угощение – кокосовый орех (пробитый сбоку, чтобы можно было добраться до мякоти и молока). Рядом лежал предмет, мне уже знакомый (я принимала его за принадлежность нехитрого туалета Пятиубивца), – узелок из оленьей шкуры; теперь он был развернут, как знамя. На нем поблескивал в первых лучах рассвета янтарный пузырек, из тех самых. Внутри узелка было нашито множество карманчиков, каждый – на один пузырек. Место было предусмотрено для десяти пузырьков, с каждой стороны по пять, как пять пальцев. Пятиубивец вынул пробку из полного пузырька. Я наблюдала, как он втянул в себя все – полностью – содержимое. За время, проведенное на Зеркальном озере, я усвоила, что такая доза эликсира являлась чрезвычайной. Даже сильно покалеченные обитатели получали лекарство каплями, а не бутылочками, и, уж конечно, никто не прикладывался к испанскому источнику ежедневно. Пузырьков, как я насчитала, оставалось пять. Притворяясь спящей, я принялась за подсчеты.
С тех пор как мы покинули Зеркальное озеро, прошло пять дней. С попутным ветром мы доберемся до Форт‑Брука к вечеру, но там нам нужно будет расстаться. Пятиубивец не может идти дальше, ему придется поспешить обратно, чтобы к одиннадцатому дню вернуться к Сладкой Мари. Иначе запас будет исчерпан, и…
Что тогда? Постепенная смерть?
Только тут у меня екнуло сердце и в голову пришел вопрос: какую судьбу я навлекла на людей с Зеркального озера?

54
Прибытие в Форт‑Брук

Проплыв двадцать с небольшим миль на восток, мы расстались с Эспириту‑Санто и вошли в меньшую бухту, Хиллсборо. Немного северней мы увидели форт и очень этому обрадовались.
День еще не кончился, солнце ярко светило и грело. Мы плыли вдоль берега. Пока впереди не показался форт, нас окружала синева; небо было чистое, вокруг простиралась обширная бухта. Я сидела на корме и наблюдала, как из воды высовывались или целиком выскакивали морские твари: кефаль прыгала по поверхности, как брошенный камешек – раз, два, три раза, – прежде чем уйти в глубину; мелькали крылья ската, плавники и синие спинки дельфинов, морды ламантинов…
Берег окаймляли мангровые леса, солнце играло на раковинах застрявших там моллюсков; сверкая среди корней, они напомнили мне блестящие капельки в бородах любителей пива. Наверное, я это видела в Нью‑Йорке. В каком‑нибудь портовом притоне. Тут мне вспомнились Герцогиня, мертвый и без конца оплакиваемый Элифалет, Адалин и все рассеявшиеся по миру сестры. О, но я цела и плыву к Селии; и вот я отбросила воспоминания и укрепила свое сердце.
…И наконец Форт‑Брук:
Достаточно молодой, чтобы носить имя еще живущего человека. Построенный менее десяти лет назад, он раскинулся на немалой площади среди виргинских дубов и гикори. Высокие бревенчатые стены сходятся углом на северо‑востоке, напротив территории семинолов, граница которой пролегает приблизительно в восьми милях от форта; третьей стеной служит береговая линия. Внутри находятся бараки, срубленные из сосны, склады, конюшни, кузницы… все, что нужно сотне с лишним человек, живущих вдали от прочего человечества.
В те времена форт был местом открытым. Поселенцы там не жили, они по‑прежнему ютились в хибарах и складах на реке. Часть из них составляли шлюхи, которые обслуживали солдат, но другие – иностранцы, беглые, молодые семьи, то есть типичные пионеры – приехали, чтобы начать новую жизнь. Лишь позднее они оставят свои места, чтобы поселиться ближе к форту, и в конечном счете найдут себе убежище в его стенах. Но в зиму 1833‑1834 годов, когда мы туда прибыли, бояться было нечего, потому что война – да, война – еще не началась.
На пристани нас встретила группа беззаботных на вид солдат, которые употребляли свои винтовки вместо тростей для ходьбы. Издалека мне бросились в глаза их небесно‑голубые штаны; вблизи же я увидела, что их одежда далека от строгой униформы – это объяснялось жарой и духотой; рукава рубашек были закатаны или отпороты, на шеях повязаны платки, смоченные водой или промокшие от пота. Их приветствия говорили одновременно о любопытстве, вежливости, алчности и недоверии.
Любопытство: кто эти пришельцы, заплывшие вверх по реке в их военный городок?
Вежливость: какая свойственна американцам.
Алчность: а что у нас есть с собой?
И недоверие: годы мирного сосуществования с семинолами подходили к концу, и несколькими месяцами позднее нас уже не приняли бы с распростертыми объятиями… Нас – тонкого и гибкого белого мужчину с белокурой косичкой на спине, похожего и на пирата, и на семинола, и при нем невозмутимого краснокожего, того же роста, но с куда более крепкими мускулами. В ответ на расспросы солдат я сплела историю, подробности которой не помню, но она помогла – нас допустили на сушу. Когда я заметила, как эти люди глядят на Пятиубивца – пугаясь не только его стати, но главным образом лица, – то у меня вдруг вырвалось: «Он нездоров». И только после этого мне стало понятно, что он и в самом деле болен.
Переночевав в форте (военные в форме с нашивками любезно предоставили нам стол и ночлег, правда, в больничной палате), мы с Пятиубивцем вдвоем отправились в каноэ на промысел, поскольку нам настоятельно советовали добывать пропитание самим. Все утро я не выпускала Пятиубивца из виду, и вот, когда он сидел за мной в челноке, я обернулась:
– Твое утреннее питье. Как с ним?
Он не принимал свою воду. Забыл? Нет. Я не сомневалась, что не забыл; поэтому мой вопрос очень много значил.
– Больше нет. – Он повернул голову, показывая резкий, словно выточенный из стали, профиль.
Ничего больше по этому поводу сказано не было. Мы направились в бухту, наловили сетью морского окуня и возвратились с богатой добычей, благодаря которой обеспечили себе кормежку и одобрение солдат. На следующий день Пятиубивец поймал черепаху, мяса хватило на десятерых. Засим он сделался признанным рыболовом и охотником.
Я больше не участвовала в вылазках, оставалась в госпитале форта и помогала чем могла, а тем временем – все более нетерпеливо – строила планы поисков Селии. Я состояла при местном хирурге, по фамилии Гэтлин, меланхолике, которого в форте недолюбливали (пиявочники редко пользуются симпатией). Этот доктор Гэтлин отнюдь не был перегружен работой, но и ту, что имелась, норовил свалить на меня. Отрабатывая свое пропитание, я ставила примочки, прикладывала мази, перевязывала раны… и ничем особенно не гнушалась. (Разве не случалось мне видеть кое‑что куда хуже?)
Пока я ухаживала за немногими пациентами больницы, а сотня с чем‑то солдат Форт‑Брука выполняли утомительные хозяйственные обязанности (им нужно было ремонтировать строения, которые в местном климате быстро ветшали), Пятиубивца пригласили участвовать в экспедиции на остров Анклоут. Предполагалось охотиться, ловить рыбу и развлекаться, хотя, как я догадываюсь, формальной целью было проследить за пиратами.
Он согласился, к моему недовольству, потому что теперь нам, то есть мне, пришлось отложить отъезд на десять дней, до его возвращения. Но если, прощаясь с ним, я была зла и растеряна (ведь для меня все еще оставалось загадкой, собирается ли он меня сопровождать, и чем обернется его внезапный отказ от испанской воды, и не отправит ли Сладкая Мари своих кошек‑копрофагов по нашим следам даже и в Форт‑Брук, и… но довольно вопросов), при встрече я не испытала ничего, кроме сочувствия, ибо все указывало на то, что он скоро умрет.
Пятиубивец вернулся с Анклоута с флотилией низеньких рыбачьих лодок – смэков, нагруженных олениной и рыбой, которую уже успели засолить; но во время промысла у него появились первые признаки старения. В черных волосах заблестела седина; новые волосы, выросшие среди прежних, жестких, оказались такими ломкими, что стоило провести щеткой, и от них ничего не оставалось. На черепе местами просвечивала кожа. Глаза по‑прежнему были холодны, как камень, черты лица не изменились, но с телом начался процесс, не имеющий никакого естественного объяснения. Вернее, это был естественный процесс старения – разве не так? – который был отсрочен испанской водой.
В этой экспедиции у Пятиубивца случился первый перелом костей, за которым последовали другие. Вместе с тремя солдатами он вытягивал сеть, и тут внезапно раздался щелчок, с каким захлопывает пасть аллигатор (так, во всяком случае, утверждали свидетели). Вначале Пятиубивец ничего не почувствовал и узнал о сломанном предплечье, только когда ему указали солдаты; кость, как прорезавшийся зуб, прорвала кожу. Так он и вернулся в Форт‑Брук с рукой в лубке, но кость не срослась. Со временем стали ломаться и другие кости. Мелкие кости рук и ног трещали как спички. Руки вздулись и походили на мешок сломанных и ломающихся костей. С ногами дело обстояло еще хуже, они тоже потеряли форму, ногти выросли слишком толстые, подстричь их было невозможно. Месяца через полтора после нашего прибытия руки и ноги Пятиубивца сделались бесполезны.
Мы затворились вдвоем. По правде, я прятала индейца, выбора у меня не было. Объявив заболевание заразным, я держала солдат и доктора Гэтлина на расстоянии. Вскоре мы с Пятиубивцем устроили себе палату в палате – наши две койки, отделенные занавеской. Тут положение его сделалось еще серьезнее: начали ломаться крупные кости. Для этого не было причин, Пятиубивец день и ночь лежал неподвижно. И тем не менее ужасные глухие щелчки слышались один за другим, похожие на звук выскочившей пробки, приглушенный слоем кожи и жил.
Кожа сморщивалась, мышцы под ней съедала старость. Можно было подумать, она разжижает их и разом высасывает, как однажды на моих глазах гигантский водяной клоп с ядовитой слюной высосал лягушку; та осталась пустой на пригорке, постепенно оседая, опадая, превращаясь в падаль. Тело Пятиубивца скоро собралось в складки, побледнело и покрылось чешуйчатыми пятнами. Где прежде кожа была упругой – каким все еще оставалось лицо, – теперь висели складки. Кожа запестрела бледными, размером с монету, старческими пятнами – да, это были накопления возраста, давно лежавшие под спудом. Пестрая и сухая – поднеси спичку и поднимется дым. И хотя индеец вообще ничего не ел, под кожей концентрировался жир, и при малейшем касании возникали синяки; фиолетовыми пятнами он расцветился с ног до головы.
Пятиубивец не позволил мне пустить в ход мое Ремесло. Он также ни разу не глотнул остававшейся у него воды, даже чтобы облегчить свои муки… О, муки. Язык бессилен их описать, да это и к лучшему, незачем растравлять раны.
Что до меня, то я переживала страдания другого рода. Я не собиралась… делать то, что я сделала с обитателями Зеркального озера. Я хотела только лишить Сладкую Мари власти над ними. Но теперь, если у нее не нашлось какого‑нибудь волшебства, чтобы заменить испанскую воду, она распоряжается всего лишь труппой трупов! И я очень сомневалась, что ведьма будет добра к умирающим… Да, кошмарные мысли породили кошмарные сны. Пробудившись же, я не нашла, чем опровергнуть возникшие в мозгу картины – люди с озера страдают так же, как Пятиубивец, Сладкая Мари обходится с ними жестоко, быть может, проделывает эксперименты, появляются ее кошки… Об этих страшных предположениях я старалась забыть, ухаживая за Пятиубивцем. Что я могла сделать еще?
Когда Пятиубивец разговаривал, это была речь старика, чем дальше, тем древнее; он как будто сам желал принести свидетельство и не отказывался отвечать на вопросы, одним из которых был очевидный: «Сколько тебе лет?»
Отвечал он загадками, упоминая событие далекого прошлого – потерю форта Нигроу при Аппалачиколе. Там, как говорили, было полным‑полно беглых рабов (просто золотое дно), и артиллеристам под командованием Джексона посчастливилось сделать удачный выстрел – прямиком в пороховой склад… Пятиубивец вполголоса выругался.
– В каком это было году? – спросила я. – Я слышала что‑то подобное – сражение, взрыв, – но, быть может, я вспоминаю не тот случай, а другой, похожий?
– Летом, – произнес он уверенно. – Тысяча восемьсот шестнадцатого. Людей разнесло на куски. Три сотни человек.
Среди погибших была жена Пятиубивца и мать его двух детей, у которых тоже были дети, которые тоже погибли. После этого индеец странствовал и каким‑то образом прибрел к Сладкой Мари, назад к юности, до пережитого несчастья.
Я не сильна в арифметике, и подсчеты дались мне с трудом.
– Выходит, почти двадцать лет назад? Но… но если ты – прошу прощения, Пятиубивец, – если ты действительно потерял в Аппалачиколе внуков, то…
– Я родился давным‑давно. Я стар и должен умереть.
Насколько он стар в действительности, я не знала, но весь груз прожитых лет разом на него обрушился. За несколько месяцев (около года) он постарел на десятки лет. Пока я за ним ухаживала, мое время было поделено поровну между тайными занятиями Ремеслом и печальными мыслями о Селии; я подобралась к ней так близко, однако, без сомнения, ее потеряла. Я отчаялась. Единственным, что меня держало, была смерть – предстоящая смерть Пятиубивца. Но по мере ее приближения распад замедлялся; я уже начала опасаться, что Пятиубивцу грозит устойчивое беспомощное состояние, вроде того, какое пережила Мама Венера, – умирание, не приводящее к смерти.
Я расспрашивала Пятиубивца еще, но к весне он утратил ясный ум и речь. Оставалось только ждать, чтобы истощились силы, чтобы время подвело суровый итог; и так оно и случилось.
Однажды утром я проснулась, зная, что Пятиубивца больше нет. На его лице я увидела улыбку, которую раскрыла смерть.
Я зашила Пятиубивца в простыню, на которой он умер; я пыталась перенести его тело, чтобы похоронить надлежащим образом, но… кожа треснула и наружу стали просачиваться жизненные соки, которые я предпочитала не терять.
Два солдата, которые участвовали в экспедиции на Анклоут, помогли мне погрузить зашитый в саван труп на тележку. Я привезла ее на берег, к огромному дереву гикори, высотой в шестьдесят или семьдесят футов. В его ветвях был устроен помост. Он находился высоко над лесом, и вооруженные биноклем солдаты следили оттуда за приближавшимися кораблями.
В благодатной тени гикори я и похоронила Пятиубивца. Могила поневоле получилась мелкой, но те самые корни, которые затупили мою лопату, казалось, гостеприимно его приняли, лишь только я с ним простилась.
– Ночибуши, – сказала я. Спи.
Предав земле своего друга, я, усталая, потная, в грязи, вскарабкалась на гикори. Там, на досках, я сидела долго‑долго и размышляла о том, сумею ли сдаться на милость крови так же мирно, так же благородно, как Пятиубивец встретил внезапный приход старости. Глядя поверх бухты на юг, в сторону Лонг‑Пойнта, я заметила на обнажившемся после отлива берегу пять канадских журавлей. Где‑то южнее лежало Зеркальное озеро; мне снова представились его обитатели, те самые, которых я видела в снах, обездоленные, возвращенные времени; я боялась ярости, мести Сладкой Мари, не владевшей ныне ничем, кроме кучи костей. Вокруг парили в воздушных потоках скопы, ветерок шевелил верхушки деревьев. Солнце клонилось к западу. На востоке зажигались звезды, и я приветствовала их, называя на языке семинолов, – я ведь знала теперь их имена. Когда я повернулась наконец к северу, было уже темно. Тьма поглотила все, в том числе и тропу, по которой мне предстояло идти.

55
Военная служба

Теперь, когда Пятиубивец умер, я могла отправиться из форта на индейскую территорию, а именно на Большое болото, в Коув, где – сейчас или прежде – жила Селия. Это мне открыла Сладкая Мари, но мне добавило бодрости подтверждение, услышанное от маркитанта, которого я встретила на берегу реки. Да, он видел в Окахумпки женщину, отвечающую моему описанию. Двое других собеседников – один черный, другой индеец – клялись, что видели беглую рабыню с фиалковыми глазами в Пелаклакахе. Enfin, Селия, похоже, никуда оттуда не переселилась, и я могла бы отправиться к ней, если бы не моя трусость, трусость и страхи, трусость, страхи и обстоятельства.
…Нет, я не отправилась в путь сразу, когда предала Пятиубивца земле и вокруг еще царило спокойствие, а потом было уже поздно.
В начале зимы 1835 года для помощи солдатам стали привлекать гражданских в конные патрули. Живя в форте, я вначале отказывалась от такой активной службы, но теперь обстановка за стенами ухудшилась и мне ясно дали понять, что у меня есть две возможности: либо активно помогать, либо уехать. Последнее – покинуть форт и пробираться по суше на индейскую территорию – было равносильно самоубийству. Так сказал доброжелательный генерал Белтон. Отплыть же в лодке… значило потерпеть поражение, потерять все, к чему я стремилась: Селию, прощение грехов… Кроме того, не от меня ли одной зависело, исполнится ли заветное желание Мамы Венеры – увидеть Селию свободной? От меня. А если знаешь волю, пожелания умершего, то… лучше позаботиться о том, чтобы они были исполнены.
Итак, я остаюсь, пока обстановка не разрядится, и буду заниматься тем же, что и прежде; я служила в госпитале форта, выполняя всю работу, какую доктор Гэтлин считал для себя слишком низменной. К счастью, в Форт‑Бруке не было лихорадки, и моим больным хватало таких лечебных приемов, как наложение швов, шин, припарок и тому подобное. Ни единого больного я не потеряла, хотя один находился на пороге смерти, но я спасла его при помощи двух капель испанской воды, которую сохранила и которая в самых малых дозах обнаруживала целительные свойства. Другие солдаты испытали на себе благотворное действие ведьминых средств, в основном трав, но также немногих ингредиентов, с которыми я познакомилась на Зеркальном озере. Таким образом меня оставили в покое, я держалась тише воды ниже травы и думала исключительно о том, чтобы, как только появится возможность, двинуться к северу, на индейскую территорию. Но месяц шел за месяцем, а обстановка не разряжалась.
Потом стало еще хуже, в ноябре разыгралась непогода, по заливу к северу прошелся ураган, захлестывая суда и переполняя водой наши бухты. Более того, за ураганом последовало прохождение кометы Галлея, и – точно так же, как кометы и землетрясение предсказали якобы пожар в театре, а морозы и затмение – восстание Тернера, – снова я услышала толки о том, что близится Судный день.
Глупость. Идолопоклонство… Хотя я задала себе вопрос, а что, если в каком‑нибудь конце земли какая‑нибудь ведьма творит черное дело; я ведь не забыла шабаш Себастьяны и то, что за ним последовало. И у меня были для этого причины, потому что к концу года в Готэме выгорели до основания сотни зданий, Санта‑Ана истребил защитников Аламо, в далекой Африке восстали зулусы, среди солдат в Форт‑Бруке пошли разговоры о мятежниках в Мексике, Эквадоре, Центральной Америке, Перу и Боливии… Но нам хватало своих забот, нужно было укреплять форт.
При урагане никто не погиб, пострадала только собственность, так что вся недвижимость в стенах форта была внесена в список на починку. Каково же было мое удивление, когда я услышала, что вышел приказ приготовиться к обороне. Дубы мы не тронули, но большую часть окрестных сосен срубили на доски и починили стены форта. Кроме того, мы окружили форт дополнительной оградой из сосны, вырыли рвы, утыкали их кольями и укрыли колья соломой. Мы вырвали с корнем пальметто и кусты, чтобы индейцы не могли незаметно подобраться к форту. Задав вопрос, я получила объяснение, что семинолы разделились на две группы, дружественную и враждебную. Я мало что слышала теперь об индейской территории и мало ею интересовалась, как ни стыдно в этом признаваться. Только в ту пору я узнала о семи вождях, которые вернулись с арканзасских территорий, дабы разобраться, под чем они подписывались и под чем не подписывались и что семинолы будут делать, а чего не будут.
Некоторые из них согласились переселиться на запад. Этими – дружественными – предводительствовал Чарли Эматла, и они сотрудничали с агентом по делам индейцев Уайли Томпсоном, составляя план переселения. Другие вожди – Миканопи, Джампер, Холата Мико, Арпейка, Коа Хаджо – решили сражаться, и на передний план выдвинулся Оцеола. Именно он встретился в ноябре с Чарли Эматлой, когда вождь возвращался из Форт‑Кинга, где, готовясь к переселению, продал скот. Оцеола убил вождя и разбросал по саванне бывшие при нем монеты, чтобы никто не сказал, будто Оцеола позарился на иудины сребреники.
Затем индейцы, желавшие переселиться, поспешили к Форт‑Бруку. Около четырех сотен семинолов во главе с Холатой Эматлой, братом убитого вождя, обосновались на берегу напротив нас, отдавшись под защиту правительства, которое уже назначило дату переселения – первое января будущего, то есть 1836 года.

После урагана было замечено, что уже несколько месяцев прервано сообщение с генералом Клинчем, сидевшим в Форт‑Кинге, расположенном к северо‑востоку, по ту сторону индейской территории. Опасались, что форт осажден или пал. Последний верховой, отправившийся с письмом к Клинчу в августе, не уехал далеко от Форт‑Брука – его застрелили, оскальпировали и распотрошили. Враждебные индейцы даже застрелили его лошадь, на случай, если кто‑то не поймет красного послания, запечатленного на всаднике.
И вот в начале декабря командование Форт‑Брука стало обсуждать, не выступить ли в поход, чтобы помочь генералу Клинчу. Но прежде нужно было сделать еще одну попытку с ним связаться. На случай, если гонец погибнет и письмо попадет в руки врага, было решено написать по‑французски, поскольку было известно, что Клинч владеет этим языком, и предполагалось, что никто из индейцев им не владеет. Послали за мной, хотя я никому не говорила, что служила переводчиком, и даже не упоминала, откуда я родом. Вероятно, кто‑то уловил в моей речи еще не изжитый французский акцент.
Разумеется, я согласилась составить письмо. Менее охотно я согласилась, чтобы меня записали в рекруты, без чего, как мне объяснили, было не обойтись; все произошло быстро, так быстро, что, не успев это осознать, я уже стала солдатом на службе у Джексона. Я солдат! С внеочередным званием, почетным чином и жалованьем три доллара в день. Теперь мне пришлось жить среди мужчин. Существовать обособленно, как прежде, не было возможности. Хуже того, вскоре форт до отказа заполнился людьми, потому что начались нападения, как со стороны индейцев, так и чернокожих. Говорили, на восточном берегу, к югу от Сент‑Огастина, не осталось ни одного поселенца. И вот поселенцы с запада – белые люди со скарбом, чадами и домочадцами – потянулись в Форт‑Брук. Жить вблизи него было теперь недостаточно; нет, все стремились за укрепленные стены.
Никогда со времен юности в монастырской школе мне не приходилось постоянно находиться на виду. Печально, что койку мою отобрали в пользу госпиталя, а меня переселили в казарму, где нужно было вставать по побудке в соседстве десяти мужчин. Я, как могла, искала уединения, но от школьниц спрятаться проще, чем от грубых мужчин, живущих все вместе.
Однажды утром чересчур фамильярный ирландец из графства Армах (так он себя представлял в ответ на расспросы) поинтересовался моей нагрудной повязкой. Я сослалась на не до конца залеченную трещину в ребре, которую якобы получила, когда ухаживала за Пятиубивцем. Таким образом я напомнила ему о таинственном индейце, чья странная смерть привлекла к себе внимание нескольких солдат и сделалась легендой, и цель была достигнута – между мной и собеседником образовалась дистанция.
Конечно, все ведовские занятия пришлось отложить в сторону. Я носила при себе все, что привезла из Сент‑Огастина, в основном чары и прочее подобное. Меня очень огорчало отсутствие средств, позволяющих заглянуть в будущее (книг или трактатов, взятых из подвала Ван Эйна), ведь мне как никогда хотелось узнать, что меня ждет.
Насколько разгорится пламя войны? Та ли это война, которой хотела Сладкая Мари? Если так, то тем лучше, потому что я никоим образом не способствовала ее началу. Прибудут ли по морю войска, чтобы ее остановить? (Всю зиму мы наблюдали за бухтой, поскольку ходили слухи, что подмога уже в пути – из Нового Орлеана и Пенсаколы отплыли шхуна и бриг с четырьмя ротами на борту, чтобы сопровождать нас в Форт‑Кинг.) Как всегда, я раздумывала, как найти Селию. Я опасалась, что она собирается переселиться вместе с дружественными индейцами, и вот…
Я расспрашивала семинолов с противоположного берега о фиалковых глазах, о девушке по имени Цветочное Лицо, но ничего не узнала: мало кто из индейцев соглашался разговаривать с белым человеком в военной одежде. Если же Селия не собирается переселиться (а это мне казалось более вероятным, ведь ее могли бы опознать как беглую рабыню и к тому же убийцу), то она, конечно, двинется в глубь Большого болота. Там можно жить на отшибе сколько угодно, ничем не рискуя.
В тревоге, не имея возможности прибегнуть к Ремеслу, обреченная пассивно ожидать своей судьбы, я задавала себе вопрос: что я делаю? Миновали годы с тех пор, как я выскользнула ночью из нашего дома – ведьма наихудшего разбора, подобно Сладкой Мари служившая только самой себе. Что мною движет? По‑прежнему любовь? Да, сказала бы я, если бы мне не открылось еще раньше, что я ищу прощения. И получить его могу только от Селии.
О, но сначала нужно было ее найти. Как, когда, где?.. Так много вопросов. И наконец ответ, которого я не предвидела…
Поздним декабрем, не получив вести от генерала Клинча и не высмотрев в бухтах никаких признаков, что к нам спешит подкрепление, мы должны были, по решению командиров, выступить в поход к Форт‑Кингу, нуждавшемуся, видимо, в помощи. Мы все, солдаты, в том числе и я.
Да, меня завербовали, снарядили, платили жалованье, но я не чувствовала себя солдатом. Вот уж нет, однако, хочешь не хочешь, я готовилась к маршу, с сотней с небольшим соратников, по индейской территории, где три тысячи воинственных семинолов только и ожидали, когда наконец белый человек стронется с места.
Кто принял решение выступить? Не знаю. Между офицерами с нашивками, выпускниками Уэст‑Пойнта, шли шумные споры. О, но мне не хочется бросать тень на подчиненных Дейда; не стану и их перечислять, пусть их имена останутся в вечности высеченными на камне.
…Майор Ф. Лэнгхорн Дейд был высокий мужчина средних лет; туловище сидело на длинных ногах, как на складе бочонки с порохом сидят на стойках. Майор носил длинную черную бороду, и когда он сидел и борода спускалась до высоких сапог, трудно было сказать, где кончается одно и начинается другое. Его шляпу всегда украшало петушиное перо. И я ни разу не видела его – при жизни – без шпаги на боку, которая неизменно дребезжала в дверях, стукаясь о косяк.
Что до моей шпаги, то… ее у меня не было. Не выдали мне и гладкоствольного кремневого мушкета калибра ноль шестьдесят девять, какие солдаты теперь тщательно начищали, поскольку они могли вскоре понадобиться. Нет, у меня не было никакого оружия, кроме ведовской силы, и это меня устраивало, пока мы не получили приказ выступать.
О, но у меня имелись штаны из гладкого зеленовато‑голубого кашемира, плащ со стоячим воротником и в пару к нему фуражка – то и другое цвета стали. А еще белые ремни и портупея – дополнение, полагаю, небесполезное, хотя, впервые облачившись в полную униформу, я употребила их как… бандаж. Со временем, однако, я усвоила, как с ними обращаться.
И еще со временем мои сапоги приняли форму моих ног, а не ног солдата, который носил их до меня и о судьбе которого я старалась не думать.
Кормежка? Я питалась лучше, чем гражданские, приютившиеся в наших стенах, потому что цитрусовые и другие посадки побило февральскими морозами и из‑за военной угрозы обе стороны не занимались ни уборкой урожая, ни охотой. Да, со съестными припасами было туго, но, как все, кто числился в ротах B и C Второго артиллерийского полка, я регулярно получала пайку черствого хлеба и один с четвертью фунт солонины и упрятывала все это в свой ранец.
Мне не нужно было таскать патронташ, и все же тяжесть при мне была немалая, поскольку я не расставалась с немногими пожитками Пятиубивца и предметами ведовского ремесла. (Шекспира я с должными церемониями похоронила, что и подобало, учитывая судьбу его владельцев; не сомневаюсь, Сладкая Мари радовалась тому, что их убийство, как она и рассчитывала, списали на шайку семинолов…) При таком подборе имущества, на глазах у посторонних, я рисковала. Что будет, если содержимое ранца рассыплется и кто‑нибудь увидит ведьмины принадлежности?
О, но если бы даже меня разоблачили, то едва ли бы уволили от похода. При соотношении сил не в нашу пользу каждая людская единица была на счету. Ведь нашим командирам пришло сообщение от Холаты Эматлы, что его враги, враждебные индейцы, поклялись напасть на Больших Ножей, если те выступят в поход.
И мы выступили.

56
En militaire

Простимся с важностью надменной,
Что службе свойственна военной.
Байрон

В утро нашего выступления погода выдалась ясная и, соответственно, прохладная. Это была среда, двадцать второе декабря.
Государственная дорога проходит северо‑восточнее Форт‑Брука, поднимаясь на небольшую возвышенность. Мы шли маршем мимо рощ, побитых морозом – зловещий знак, Флорида без плодов, – и в восьми милях от форта оказались на индейской территории: полосе земли в шестьдесят миль шириной и сто двадцать длиной, расположенной в глубине материка.
Нас было два отряда, и мы шагали по песку, еще мокрому от недавнего дождя; марш был довольно утомительный, и я радовалась, что мне позволяют не идти строем, а выбирать сухие места. От меня ничего особенного не требовали, потому что у меня не было ни нашивок, ни военной подготовки. Меня взяли с собой ради численности, чтобы ухаживать за ранеными и – официально – как переводчика; так значилось в вербовочных документах, которые я подписала «Г. Колльер». Теперь мне было велено только держаться на расстоянии крика от майора Дейда, который с охраной из семи человек ехал в фургоне. За ними следовала рота, четыре вола волочили 57‑миллиметровую пушку, лошади везли еще один фургон, и замыкал шествие арьергард. Я вместе с доктором Гэтлином держалась середины.
Солнце стояло высоко, но его лучи не всегда нас достигали, потому что густые кроны деревьев образовывали сплошной шатер и просветы попадались не часто. Сосновый лес наступал с двух сторон, и дорога – шириной футов в двадцать – тонула в зеленой тени. Все знали, что противник заметит нас прежде, чем мы его, и маршировали в молчании.
Каждый звук поэтому казался громким, и все они мне запомнились. Приглушенный рокот барабана, под который маршировали солдаты. Хлюпанье пушечных колес, глубоко утопавших в грязи. Дыхание животных: волов, лошадей, собак; собаки носились шумными сворами туда‑сюда, вспугивали птиц, облаивали змей и неизвестно кого еще. Вспоминаю также скрип кожи и музыкальное побрякиванье котелков и фляг на поясах и портупеях.
Волы ужасно замедляли наш ход, и я задавала себе вопрос, не лучше ли было бы поторопиться, отказавшись от пушки с лафетом, пусть даже ее шестифунтовые заряды крупной и мелкой картечи способны очистить поле боя и от деревьев, и от врагов? Ведь впереди нас ждут четыре реки, которые нужно будет пересечь по мостам (если их не сожгли) или вброд, а с этим громыхающим чудищем на хвосте нам вовек не выбраться с индейской территории.
Я, конечно, помалкивала, но мыслила здраво, поступала по‑своему и как ведьма могла бы дать командиру хороший совет. Наконец майор Дейд приказал, чтобы пушку, без снаряжения, бросили; ее можно было забрать потом. Лошадей выпрягли из фургонов и заменили волами; скорости у нас после этого существенно прибавилось, и среди тех, кто особенно выиграл от такой перестановки, была я, поскольку мне приказали сесть на лошадь.
Всего освободилось четыре лошади. Три достались старшим чинам, на четвертую же законных претендентов не было, и майор Дейд отдал ее мне, потому что я оказалась под боком, в то время как хирург, превосходивший меня по рангу, сошел с дороги, чтобы помочиться.
Это была чалая лошадь, и она пришлась мне очень кстати.
На берег Литтл‑Хиллсборо мы вышли в сумерках. Мост был цел. Мы пересекли его и на другом берегу быстро разбили лагерь. Повалили и отесали несколько деревьев и сложили из них бруствер высотой в три бревна. За бруствером вбили колья и привязали к ним волов и лошадей. Из сосновых сучков сделали факелы, мелочь кинули в костер. Взялись за дело повара, все с нетерпением ожидали, когда они закончат, но тут послышался топот – приближался одинокий всадник.

Стук копыт лошади, скакавшей по нашим следам – вероятно, из Форт‑Брука, – нас ободрил. Далее мы предположили, что всадник, пока невидимый, нес весть о подкреплении – тех ротах, которых мы так и не дождались с моря.
Но нет, на темной дороге появилась усталая лошадь, скакавшая неровной рысью. На ней сидел человек, на вид не старый и не молодой, не черный и не белый, не…
Хватит, скажу только, что все его свойства были средними – тупой крюк, на который не повесишь описание. Помню далее первые слова этого человека.
Въехав в лагерь, он сошел с лошади и произнес два имени. По его тону я поняла, что он передает приказы; этим, видимо, ограничивалась его миссия.
Первым было названо имя майора Дейда.
А вторым? Мое.
Что до приказа, то он заключался в том, чтобы заменить меня другим переводчиком, так как:
Я знала французский, английский, немного испанский, кроме того, я дала понять, что знакома и с языками индейцев; но тут прибыл раб по имени Луис Пачеко, который французским владел хуже (bien sûr), английским так же и испанским – лучше, чем я. Что до его мускоги, хитчити и прочих индейских языков, то… этот Пачеко выучился им от брата, который больше двадцати лет прожил среди индейцев. Он и писал, и говорил на индейских языках. Я же разговаривать не умела, даже с помощью моего tisane.
Более того, речь шла о затратах. Моя месячная поездка стоила бы казне девяносто с лишним долларов – сумма немалая; хотя, конечно, меня интересовали не деньги, а возможность переместиться ближе к Селии. Сравните это со сделкой между майором Дейдом и сеньорой Кинтаной Пачеко – испанской вдовой и владелицей фактории в Сарасота‑Бей, которая требовала за месячную аренду своего раба двадцать пять долларов. Похоже было, что этот Луис был завербован до нашего похода, но запоздал. Несмотря на рабское положение, он, можно сказать, прославился; мне, впрочем, ничего бы не стоило его затмить, будь у меня на то желание.
Все это мне попросту изложил лейтенант, с таким резюме: «Значит, вы свободны».
– Я могу идти?
Лейтенант сказал, что я могу переночевать в лагере, а на рассвете возвратиться в Форт‑Брук. Мне нужно было сообщить о брошенной пушке и позаботиться, чтобы ее благополучно забрали. Далее лейтенант заверил, что с довольствия меня не снимут; тогда я еще не могла оценить это благодеяние. Мне позволялось вернуться на чалой лошади, но в Форт‑Бруке я должна была ее сдать («Прежде покормите ее сеном», – сказал лейтенант) и обменять вексель с подписью майора Дейда.
Я не сделала ни того ни другого.
Ну да, я проспала эту ночь в лагере. То есть я осталась в лагере, но мне не спалось. Как и всем остальным, мне мешали кишмя кишевшие в лесу козодои (их плач) и семинолы (их перекличка). Время от времени слышались еще и оружейные выстрелы, и воинственные вопли.
Я поднялась и села на лошадь задолго до побудки, когда высоко в небе еще стояла луна. И отправилась в путь.
Случайные свидетели, должно быть, повторяли эту историю не один раз: странный, нелюдимый солдат, прослуживший всего ничего, поспешно ускакал не в том направлении.
Я слишком близко подобралась к Селии, чтобы отступить; будь что будет.

Сзади были белые, впереди – краснокожие, я знала это.
Как‑то я умудрилась раздобыть примитивную карту (по правде говоря, стащила). На ней было показано все, что я надеялась увидеть, – форты Брук и Кинг и промежуточные пункты, в том числе известные лагеря краснокожих, чернокожих и маронов. Я двинулась к северу, в ближайший из них.
Как только рассвело, я пожертвовала деревьям свой мундир. Плащ я сохранила, в расчете, что из него получится удобная постель‑скатка. Шляпу я тоже бросила и расплела косичку. Из ранца я извлекла треугольную набедренную повязку Пятиубивца. Сделана она была из оленьей шкуры и по кайме обшита стеклянными бусами, и, когда я села на лошадь, начался перезвон; да, я надела этот чересчур миниатюрный предмет туалета поверх своих синих армейских штанов. Дополнила мой наряд белая блуза из хлопковых оческов, достаточно просторного покроя. В таком костюме я надеялась сойти не за солдата и не за индейца, а за гибрид того и другого.
День выдался жаркий, и, когда дорога привела меня на берега Уитлакучи (там как раз мост был сожжен), меня ничуть не огорчило, что придется переходить холодную реку вброд. Я вела чалую кобылу за уздечку по воде, достигавшей ее брюха, пока мы не вскарабкались по крошащимся камням на дальний берег. Одежда была вся в иле, и мне пришла в голову идея. Я закатала промокшие штаны и облепила себе ноги глиной. Да, кожа у меня уже была покрыта загаром, но, хорошенько измазавшись, не стану ли я… вызывать меньше подозрений у тех, на кого набреду в пути? Наверное, я рассуждала так, хотя теперь не поручусь, что руководствовалась именно этой логикой. В щеки и в волосы я втерла землю.
День клонился к вечеру, кобыла скакала резво, на ветру глина высохла и потрескалась, и, подъезжая к Пеликлакахе (расположенной к востоку, на довольно большом расстоянии от военной дороги), я представляла собой, вероятно, примечательное зрелище.

Они знали о моем прибытии. Наверное, за мной уже долго следили. Таким образом, в город я въехала сквозь строй индейцев и беглых негров и не могла свернуть, пока не очутилась у их вождя, Миканопи.
Это был потомок Кинга Пейна, родителя Сладкой Мари. В качестве вождя он пользуется неограниченной властью над всем племенем, и такой же неограниченный выбор блюд украшал в тот вечер его пир.
Длинный стол был уставлен яствами и плодами, и Миканопи, лоснящимися от жира руками отправляя их в рот, демонстрировал всю, какая в нем сохранилась, свирепость дикаря. Рядом с ним восседал Абрахам, его Носитель Разума. Он показался мне довольно складным, если не считать одного – правого – глаза, который вращался в орбите. К ним двоим я и обратилась.
– Я разыскиваю одну женщину. Красивую. Черную. Свободную. Она была моей подругой. Может быть, она убежала, но, так или иначе, она жила в Сент‑Огастине, уже давно. У нее, – начала я, – глаза…
– У всех почти они есть, – вставил Абрахам; судя по его английскому, он был хорошо знаком с белыми людьми. Он не собирался шутить, но свита улыбнулась, видя, как он со мной обходится.
– Я хотел сказать, что ее глаза… Ее можно узнать по глазам. Я слышал, ее называли Цветочное Лицо; те же люди видели ее здесь.
Миканопи отрицательно качнул головой, и от этого простейшего движения челюсть у него затряслась. Дрожь сбежала по шее на жирную грудь. Все это время он не переставал сосать толстую, как его унизанное браслетами запястье, кость. Нет. 
Воцарилась тишина. Я боялась за себя, но немного успокоилась, когда Абрахам жестом пригласил меня сесть. Я села, и в тот вечер меня угостили на славу. Ко мне подвигали то одно, то другое блюдо и подливали горячительное, слишком уж забористое.
Позднее к нам пришла черная женщина (на бедре у нее висел, в кармане из пестрой ткани, спящий ребенок) и сказала, что знает, о ком я говорила. Когда она произнесла имя Лидди, у меня екнуло сердце. Эта женщина не видела Селию в Окахумпки, нет, но слышала, что она недавно там была. От нее я услышала имя Оцеолы, но фраза была произнесена на мускоги, которого я не поняла бы, даже если бы воздержалась от спиртного, а я прикладывалась к нему неоднократно.
…Селия. Теперь она совсем близко.
Мне предстояло проспать ночь в городе семинолов и утром отправиться верхом в Окахумпки.
О, но в постели из шкур, когда я готовилась уже заступить за грань сна, меня вдруг подбросило, и я села. Вокруг лежала маронская стража, семья из пяти человек; некоторых я побеспокоила, когда начала проклинать себя вслух.
Что я сделала?
Убаюканная спиртным, я не следила за своим языком. Отвечала на все вопросы хитрого Абрахама и второго краснокожего, Джампера. И да, к концу вечера я получила сведения о Селии, но не раньше, чем не выдала невольно все, что знала о роте Дейда.
…За один день я из солдата превратилась в предателя.

57
Община

Мне не солгали, однако Селии в Окахумпки я не нашла. Это место она недавно покинула. Все же некоторые тамошние жители знали о ее местопребывании, однако вряд ли бы мне его выдали, если бы им не внушил доверия индейский воин, ехавший верхом бок о бок со мной – посланец от Миканопи (или, вероятней всего, от Абрахама), – с тем чтобы удостовериться, что я не переменю свой маршрут и не вернусь к людям Дейда, которого я обрекла… Я еще не знала, на что именно.
В Окахумпки я провела сутки. Имея надежные вести о Селии, хотела отправиться дальше без промедления, но меня отговорили и краснокожий всадник, и мароны, с которыми он посовещался на незнакомом мне языке, состоявшем из присвистывания и пощелкивания языком.
На следующий день было Рождество. Проснулась я от шума ливня и обнаружила, что мой конвоир вернулся в Пеликлакаху. Мне дали лепешек и жидкого кофе и усадили в седло, посоветовав, какими дорожными знаками руководствоваться. Я проскакала несколько часов (несомненно, под наблюдением невидимых соглядатаев), и наконец впереди показался лагерь, расположенный на болоте, источавшем запах торфа.
Этот лагерь не был обозначен ни на одной карте, его разбили недавно, и он не выглядел таким обжитым, как другие виденные мной поселения. Постройки из топляка, с тростниковыми крышами, казались непрочными. Лошадей не было видно. Тощие коровы – судя по разнородным клеймам – наверняка были украдены. Если этот лагерь как‑то и именовался, его названия я ни разу не слышала ни от кого из местных жителей, которых здесь насчитывалось два‑три десятка – в основном мужчин, молодых маронов. Попадались и семинолы – с раскрашенными красной краской лицами. Женщины? Поначалу я не заметила ни одной, но скоро насчитала трех.
Одной из них была Селия.

В горло вдавилось холодное лезвие ножа… Нечего и говорить, что в подобном случае о ждущей тебя участи догадываешься немедленно.
Я только‑только спешилась и стояла в ожидании, не поприветствует ли меня хоть кто‑нибудь, как вдруг меня крепко ухватили за свободно распущенные волосы. Голову откинули назад, и я, вытаращив глаза, уставилась в низко нависшее свинцовое небо. Лезвие скользнуло по моей шее к правой челюсти. Вонзилось. Глубоко. Не больно. Я почувствовала только, как потекла струйка крови.
В ухо жарко полились английские слова, их мне сейчас не вспомнить. Меня сковал страх, я не в силах была ни слышать, ни говорить, ни пошевелиться. И тут донесся второй голос:
– Отпусти его.
Нож убрали. Я плюхнулась на землю и, крутнувшись, чтобы увидеть обидчика, обнаружила вместо него Селию. Позади нее, вкладывая нож в футляр, двинулся прочь напавший на меня марон. О нем я тут же забыла, ведь передо мной стояла Селия.
…О‑о, но и она тоже, не проронив ни слова, пошла прочь.
Я кое‑как поднялась на ноги и последовала за ней.
Селия направилась к окраине лагеря; там выстроились рядами высокие пальмы, засохшие листья которых свисали наподобие рук скелета, царапая стволы. Подобного звука я еще не слыхивала. На Селии была семинольская юбка, сшитая из разноцветных ярких полос ткани, подол которой обтрепался от скольжения по земле. Пышные рукава белейшей сорочки были закатаны до локтей, Селия возвращалась сейчас к прерванной работе.
На кухонной площадке орудовала еще одна женщина. Одета она была примерно так же, разве что носила браслеты и ожерелье из бус. И кольца, хотя руки ее были в крови из‑за того, что она разделывала ножом подвешенную перед ней тушу. Отделила мясо от костей. Нарубила кусок кубиками и побросала их в котелок над едва тлевшим костерком. Я молча следила за ее действиями, пока Селия не обернулась.
О, эти глаза! Точно такие, какими я видела их во сне. Украшений на Селии не было, но ее красота от этого ничуть не страдала. Она по‑прежнему молчала, только уселась на низкий пенек и, поддернув юбку, поместила между колен ступку с пестиком. Когда же Селия наконец заговорила, то на языке мускоги, что повергло меня в удивление, и вторая женщина – явно семинолка – тотчас ушла.
Селия перемалывала кукурузу. Желтые зерна казались зубами, шатавшимися во рту ступки. Они трещали под ударами пестика. Селия продолжала свое занятие долго, очень долго, потом наконец…
Подняла на меня глаза. Они засияли еще ярче – оттого, что наполнились слезами. Я услышала:
– Что… что ты со мной сделал?
Меня захлестнул стыд. Вместо ответа из глаз полились горячие слезы.

Мое заклятие спало, уж это‑то было ясно. Но добилась ли я этого неловкими приемами ведовства, наложенными еще до того, как я ее покинула? Или же чары продержались до сих пор, со временем ослабевая? Не знаю, а спрашивать я не могла.
Поймите, Селия и не подозревала, что я ведьма. Для нее я была не кем иным, как только Анри; позднее – мнимым американцем, Генри, – очередным белокожим, носителем зла. И что еще, кроме худшего вреда, можно было ожидать от моего признания? Далее: испытать соблазн исповедаться мне больше не пришлось.

Ведя меня к хлипкому чики, Селия с досадой отмахнулась от трех семинолок, глазевших нам вслед. (Их недовольство было очевидным, однако Селии они подчинились.) И мы сели на сосновый пол. Заговорили. Селия первой.
О том, что она давно желала мне смерти за все мои поступки. Не за уход, а за то, что я оставалась с ней слишком долго, за мое с ней обращение. За то, что сама этого желала. О, даже вспоминать о нашей совместной жизни ей было тяжко. Я видела это ясно. Она сжимала руками голову, словно одна мысль об этом причиняла ей боль. И хотя меня расстраивало ее смятение, ее страдальческий вид, меня они радовали. Да, чем больше она огорчена – тем лучше; быть может, тогда она станет меньше винить себя. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто она побудила меня к низменным повадкам, к распутству. Я знала, что она вернется мыслями к Бедлоу и возложит на себя ответственность и за его ухватки. Мы в некотором роде соучастники – хотя бы из‑за ее красоты, которую она сама наверняка презирала.
К счастью, Селия не ударилась в подробное перечисление всего того, что между нами произошло. Необъяснимого лучше не касаться, думала я. А что я могла бы сказать? О ведовстве и ворожбе нельзя было и заикаться. Не имела я желания и распространяться о подлых мотивах, которые мною руководили: одиночестве, отсутствии любви, похоти. Все это вновь завладело мной – и с мощной силой – теперь, когда я сидела рядом с женщиной, которую любила и которую потеряла, потеряла безвозвратно. Мне это было яснее ясного.
Селия повторила, что желала мне смерти, и от этих слов у меня в душе все переворачивалось. Но потом лицо ее просветлело:
– А когда я увидела тебя здесь, и нож Арпейки у твоего горла… Я поняла, ненависти во мне больше нет. Я больше не желала и не желаю тебе смерти.
Сердце у меня взыграло от радости, однако от пояснений Селии я похолодела. Оказывается, если бы не ее вмешательство… Этот краснокожий – Арпейка – собирался меня убить и снять скальп – вернее, сначала снять скальп, а уже потом прикончить.
Что ж, если Селия избавилась от ненависти, то и я тоже избавилась от любви. Что – чувство вины, стыда или просто время, – снимая нагар с фитилька, безвозвратно погасило пламя моей страсти?
Нас теперь не связывало ничего, кроме минувшего, – и я начала ей рассказывать о прошлых событиях. Сказала, что Мама Венера скончалась во сне. Повторно солгала, что у Розали все хорошо и что об Эдгаре беспокоиться незачем. На вопрос Селии, висят ли до сих пор объявления о ее поимке, ответила отрицательно. Перечисляя мимоходом места, где мне пришлось побывать, я заметила, что она лишь притворяется заинтересованной. Да и в самом деле, с какой стати ей надобно знать, куда я отправилась, кого повстречала и что повидала (факты вперемешку с враньем), после того, как оставила ее одну в Сент‑Огастине завороженной, в полном душевном смятении?
Ни о себе самой, ни о том, что произошло с того дня, когда мы расстались, когда я покинула ее, бросила, Селия не обмолвилась ни словом, и я знала, что и не должна спрашивать. Однако кое‑какой ответ я получила днем, когда в лагерь вернулся отряд следопытов.

Он шагнул к нам навстречу – и я почувствовала, именно почувствовала  кожей его могучую волю, как это случалось со мной раза два прежде, в обществе ведьм, преисполненных гнева, с глазом, сверкавшим яростью.
Он был высокого роста. И хотя не отличался статностью, я взволновалась до глубины души.
Лицо отливало ненавистной ему бледностью, глаза тоже были светлыми. Черные волосы стягивала лента из оленьей кожи, свисавшие с нее темные перья обрамляли лоб. Широкую грудь украшало ожерелье – три полумесяца из кованого серебра. Пестрая накидка ниспадала до колен. За поясом торчали два ножа и странный предмет – боюсь, что это был скальп, давно ссохшийся и съежившийся, с клочками свалявшихся волос. Высокие кожаные сапоги доставали почти до колен, и я заметила – может показаться, некстати, – что ступни у него небольшие, а равно и руки, в которых он держал синюю винтовку.
Это был Оцеола. Я поняла это сразу, и называть его имя было не к чему.
Не нужно было и сообщать, почему он к нам явился. Приблизившись, он посмотрел на меня, а потом снова перевел взгляд на Селию. Я увидела на ее лице улыбку. И увидела также, как от этой улыбки взор воина зажегся радостью.
Они переходили на английский, только когда Селию подводил язык мускоги. Оцеола – голос у него звучал то хрипло, то звонко – обращался только к ней. Селия, как посредник между нами, пользовалась двумя языками, и в итоге определилось следующее:
Нет, я – не рабовладелец. На деле скорее как раз наоборот. О нашем бегстве Селия поведала по‑английски. Менее подробно – за что я была ей благодарна – она описала нашу жизнь в Сент‑Огастине.
Да, я пришла из Форт‑Брука. Да, это я совещалась с Миканопи. Услышав это из уст Селии, я попыталась объясниться, однако воин прервал мои сбивчивые оправдания и повернулся ко мне спиной.
Мы с Селией сопроводили Оцеолу к трапезе, состоявшей из рубленой оленины и кукурузной каши. Подавалось и виски, но на этот раз я позаботилась о том, чтобы воздержаться от выпивки. Говорили мало. И когда после ужина мы разошлись, я с облегчением перевела дух.
Меня, собственно, отослали прочь. Одну. Отправили ночевать вдалеке от костра, под плохо устроенным навесом из сосновой щепы. Проснувшись посреди этой рождественской ночи, я снова услышала шум дождя… Было сыро, темно, холодно; нигде по сторонам не горело ни одного огня.

58
Посеребрение

Спустя три утра, двадцать восьмого декабря, я все еще оставалась в лагере.
Когда я проснулась, было темно и холодно. Спала я, завернувшись в шкуры, под открытым небом. Звезды ярко сияли, обещая ясный день, что меня радовало. Тут я почувствовала, как меня толкнули ногой, и увидела над собой чью‑то тень.
Рядом со мной стояла третья женщина, жившая в лагере, – вертлявая противная мулатка, накануне давшая мне задание – чинить мокасины; работа явно женская и порученная мне с умыслом унизить и опозорить. Я, однако, не возражала. Даже была благодарна за то, что могла чем‑то заняться – за два дня Селия в мою сторону почти не глядела. Я казалась себе изгоем, посторонней чужачкой. Между тем вокруг меня было неспокойно. В лагере, несомненно, что‑то затевалось, но тайком, исподтишка. Меня откровенно задерживали: чалую лошадь куда‑то запрятали, и я, боясь ответа, даже не решалась о ней осведомиться.
– Что такое? – спросила я у женщины, которую теперь узнала. – Что тебе нужно?
Я была сильно раздосадована, поскольку за толчком ногой последовал пинок. Пробуждение было столь грубым и внезапным, что глаз сопроводила головная боль. К счастью, было темно, и жаба осталась незамеченной.
– Он тебя требует, – услышала я. – Говорит, ты поедешь с ним верхом.
– Кто?.. Кто это говорит?
Но мне было понятно и так. Оцеола.
Он возвратился в лагерь предшествующей ночью. Совет держали за пределами лагеря, и все это время Селия тоже отсутствовала. Прислуживала она там или же была посвящена в секретные планы – сказать не могу.
Но зачем воину понадобилась я? Вместо ответа я получила только новый пинок. Разумеется, мой глаз вспыхнул, будто факел на ветру.
– Скажи спасибо Лидди, что жив. Другим сегодня повезет меньше… Живо собирайся – поедешь верхом.

Я ненавижу охоту – и всегда ненавидела. Ни разу в жизни не целилась в живое существо. До того дня. И только позднее узнала, чьей смерти стала очевидицей.
Уайли Томпсон. Агент по делам индейцев. Белый, руководивший переселением.
Именно Томпсон заковал Оцеолу в кандалы, лишил свободы и препроводил в тюрьму, когда воин пронзил ножом Договор Пейна об отселении. А теперь, когда час отмщения пробил, мне предстояло стать свидетельницей.
Мы – Оцеола, с которым мне пришлось делить седло, дабы я самовольно никуда не ускакала, и примерно дюжина воинов – пустились вскачь к Форт‑Кингу. Я, разумеется, и понятия не имела, с какой целью, и вопросов не задавала, но долго гадать не пришлось.
По прибытии в Форт‑Кинг я с изумлением увидела, что крепость не сдана. И никто ее не осаждал. Солдаты не спеша входили внутрь и выходили наружу, некоторые с оружием на плечах. Гарнизон был усилен, это верно, однако в остальном обстановка выглядела нормальной… Могла ли я вырваться от индейцев, чтобы остановить людей Дейда, шедших через мятежную индейскую территорию спасать солдат, в спасении не нуждавшихся? Могла ли?.. Хотела ли?.. Должна ли была?.. Вихрь этих мучительных вопросов терзал меня все эти долгие часы до полудня, пока мы таились в кустарниках, менее чем в сотне ярдов от крепости.
Я понимала, что явились мы сюда не для торговли, не для переговоров. Тихонько подкрались, молча наблюдаем, воины держат наготове ножи и винтовки… Я понимала это, видела и мало‑помалу должна была признать: да, мы пришли убивать.
Оцеола постоянно находился рядом со мной. Прочие рассыпались по зарослям, выбрав наиболее удобные точки. Кое‑кто пристроил винтовки на ветках. Кое‑кто расположился на земле плашмя. Все дула были направлены на дом маркитанта, рядом с крепостью; и мой взгляд устремился туда же.
Там обедали. Я без труда опознала нашу мишень. Томпсон был в униформе высшего чина и находился в центре внимания – ему первому подавали блюда, он первым приступал к еде и первым начинал разговор. Его сотрапезники сидели за круглым столом – некоторые в военной форме, другие в штатском. Прислуживали два белых мальчика, подчинявшихся толстой негритянке. Они ставили блюда на стол и следили, кому что надобно. Мне все было видно через открытое окно с рамами, затянутыми ситцем.
Когда едоки, покончив с обедом, блаженно откинулись на спинки кресел, потягивая из бокалов, Оцеола протянул мне винтовку. Я отказалась ее взять. Возьми!  – одними губами приказал он. И мне пришлось и взять винтовку, и расположить ее так, как мне было предписано. Теперь я видела Томпсона ясно, более чем ясно, – через перекрестие, доживающим последние минуты жизни.
Руки скользили по гладкой стали. Я вдыхала запах пороха, ощущала тяжесть заряженной пули. В нос разило лесной гнилью.
Мы пролежали на земле так долго, что нас атаковали мелкие насекомые. По спине у меня ползла какая‑то многоножка, и, хотя затевали убийство мы, мы сами и стали бы первыми жертвами – стоило только пошевелиться.
Внезапно деревья обсела стая птиц – нет, не птиц. Это зазвучал боевой клич, похожий на птичий свист. Призыв к началу схватки – белые люди готовились встать из‑за стола.
Сначала мне показалось, что мы терпим неудачу (и очень на это надеялась), поскольку Томпсон исчез из поля зрения. Однако он тут же вновь появился на крыльце. Чтобы довольно потянуться. Предаться пищеварению. Раскурить в компании сигару. И умереть.
Я похолодела, услышав, как взвели сначала один курок, потом второй, третий… Это походило на треск сучьев под ногами.
Безмолвие нарушил первый выстрел – Оцеолы.
Оглушенная, я покрепче стиснула в руках винтовку, всмотрелась в прицел. Первая пуля разорвала голубую нашивку на груди Томпсона, вторая расколола череп надвое, мозг брызнул на стоявшего рядом с ним маркитанта.
Оцеола, вдруг вскочив на ноги, издал столь пронзительный крик, что я кубарем покатилась от него в сторону. Он выстрелил снова. Я увидела невооруженным глазом, как вокруг крепости забегали люди. Сверху указывали на кустарники, на нас – на меня! Я плотно прижалась к земле, вскинула винтовку и через прицел различила внутри дома женщину и мальчиков. Она торопливо подгоняла их укрыться в помещении, похожем на кухню, где, как мне подумалось, они будут в безопасности.
О, но потом в поле моего зрения попали мои недавние спутники, мароны и семинолы. Они вскочили на крыльцо и ворвались в дом. Какая судьба постигла женщину и мальчиков, поведать не могу. Я поискала их взглядом, но вместо того увидела смерть солдата. Стоя у окна, он взмахнул руками. Сдавался в плен? Нет, рванулся в распахнутое окно, однако из невидимого ружья грянул выстрел, превративший его лицо в окровавленное месиво.
Оцеолу я видела тоже через прицел. Он орудовал ножом над распростертым Томпсоном, затем с громким возгласом распрямился, демонстрируя некоему небесному наблюдателю скальп белолицего.
Двое – старый и молодой, один в униформе, другой в штатском, – столкнулись с Оцеолой лицом к лицу на крыльце. Оба были безоружны. Семинол жестом показал им на крепость: Бегите!  Они бросились бежать, поскальзываясь на залитых кровью ступенях, но в пятнадцати шагах от ворот крепости рухнули, подстреленные, на землю.
Сотрапезники Томпсона также были перебиты, и с ними жестоко расправились. Раненных пулей закололи ножами, раненных ножом пристрелили. Оскальпированные головы размозжили прикладами винтовок. Через то же самое окно я видела, как опустошали полки и поджигали дом. Выбежав наружу, воины ринулись к зарослям. У многих руки были в крови. Некоторые тащили трофеи. Один из индейцев прижимал к груди две бутылки вина.
Я по‑прежнему укрывалась в кустах в надежде остаться незамеченной; хотела бежать, но не в силах была двинуться, потрясенная увиденным. Но теперь, когда из крепости открыли огонь, деревья разлетались в щепки.
Меня подняли и посадили за спиной у наездника. Пули свистели сквозь заросли, попадая в дерево с одним звуком, а в человеческую плоть – с другим. Я очнулась от ступора, только когда подстрелили моего спутника. Кровь из его развороченной спины хлынула мне на живот. Когда он вывалился из седла навзничь, по его лицу стало ясно, что он мертв. Пуля пробила его сердце навылет, меня спасла только ее траектория. Глаза его были широко раскрыты, на губах пузырилась кровавая пена. Натянув окровавленные удила, я пришпорила лошадь и вихрем полетела вперед. В ушах свистели пули, в голове гудела кровь…
Меня оглушило, но все же я знала твердо, что другого выбора у меня нет: только скакать – или умереть.
Мы неслись во весь опор, погони не было. Лошадь была теперь в моем распоряжении, но мне не приходило в голову отбиться от отряда… О, если бы я умчалась тогда далеко‑далеко, мне не пришлось бы узнать новость, которую доставили вечером.
Хотя на скаку лес сливался в сплошную зеленую и бурую массу, я сообразила, что в лагерь мы возвращаемся по другому пути. И верно, в конце концов умерив скорость, мы въехали во второй лагерь. Мужчин здесь не было совсем, а среди множества женщин отсутствовала Селия. Странным это показалось мне не сразу. Мною целиком владел страх, и я никак не могла унять колотившую меня дрожь. Но постепенно удалось успокоиться и прийти в себя, чему поспособствовало вино, похищенное из дома маркитанта.
Я долго сидела, прислонившись спиной к истекавшей смолой сосне, пока из‑за нее не выступил человек. Сначала я увидела его мокасины, мокрые и позеленевшие от травы. Почуяла носом запах его пота и железистый дух крови, которую он пролил и все еще не смыл с себя, – кровь Томпсона. Я подняла голову.
Оцеола протягивал мне бутылку вина – синего цвета, без этикетки. Бутылка была откупорена.
Я молча взяла ее и, когда воин отошел в сторону, отпила глоток.
Вязкие, липкие переживания уходящего дня, походившие на зловонное, топкое болото, мало‑помалу рассеивались. В отрешенном от мира оцепенении я пила и пила из бутылки. С каждым глотком все увиденное меркло в памяти. Но нет, мысленному взору вновь представало прежнее, другое зрелище.
Поймите, хотя в прошлом я и встречалась с мертвецами, но никогда раньше не была свидетельницей насильственной смерти… Смерть. Она предстала мне в осеребренном обличье… Томпсон и его соратники? Я видела, как их двойники – то есть их духи – восставали из их тел, будто из чанов с расплавленным серебром. Из телесных оболочек жизнь просачивалась и утекала, но осеребренные двойники не восходили ввысь, а медленно и смутно растворялись в воздухе… И когда я поднялась в лесу с земли, чтобы обратиться в бегство верхом в седле, эти духи, казалось, искали меня и меня узнавали.
Теперь, когда я снова оказалась в лагере, никто меня не искал, никто не узнавал. Никто ко мне не подошел, кроме Оцеолы. Одинокие всадники влетали во весь опор в лагерь, с тем чтобы немедленно пуститься обратно. Все вокруг замерло в зловещем молчании, пока женщины к чему‑то готовились… К чему – к празднеству?
Да, вскоре все всадники возвратились с торжеством.
Поначалу меня охватил страх. Мне послышался топот не сотни, а целой тысячи копыт. Неужели это солдаты из Форт‑Кинга? Но нет, началось празднество. Настоящий триумф.
Это может показаться диким, но к ночи я благодарила судьбу за то, что меня вынудили к верховой вылазке с Оцеолой. При мне убили несколько солдат, но не сто восемь солдат из отряда Дейда.

59
Наказание

Они пали, все до единого. Все, кого я обрекла на смерть.

Позднее вечером посреди лагеря был разложен костер. Возле него водрузили шест из свежесрубленной сосны – древесный сок мешался с кровью, а наверху в виде украшения висели добытые скальпы.
Я увидела Миканопи. А Абрахама, Куджо и Джампера. Они расселись у огня – не для совещания, но дли пиршества, передавая друг другу трубки и мехи с выпивкой. Вокруг плясали воины – некоторые со скальпами, из которых еще сочилась кровь; капли падали, ослепляя, на их лица. Один из маронов изобразил белолицего, скальпом которого забавлялся. Когда он выпрямился и погладил воображаемую бороду, я догадалась, что он передразнивал майора Дейда.
Семинолы скорбели. Один из их соплеменников погиб в Форт‑Кинге, однако еще несколько не вернулись после атаки на отряд Дейда. Однако все, что происходило перед моими глазами при свете луны и отблесках факелов, было празднеством. Пиром. Танцевальным вечером.
Глядя на веселье, на мужчин, женщин, детей всех цветов и оттенков – краснокожих, чернокожих, белокожих и в любой смеси, – я знала, что за мной больше не следят. Знала, что меня готовы отпустить на свободу. Да, я принесла им пользу. И сама была… использована.
Да, использована… Мне вспомнилась Сладкая Мари. Разве я совершила нечестный обмен, как она мне предрекла? Погоне вот‑вот конец, я нашла Селию. Теперь, похоже, Сладкая Мари получит свою войну; ведовское Ремесло теперь мне не нужно, не нужно и ведьминого зрения, чтобы увидеть: воздаяние придет. И стремительно, приказом из Вашингтона. Война… Потоки крови, и повинны будут все, кто ее прольет: белые, черные, краснокожие – все виноваты каждый по‑своему, никто не избежит упрека. Рабовладельцы и головорезы. Лжецы и воры. О, но мне известно и другое. На белых лежит более тяжкий позор, и они заслуживают большего осуждения, ибо они взяли силой то, что им по праву не принадлежало. У чернокожих отняли свободу, у индейцев – землю… Война, да, она разразится. И я тому отчасти виной… И что мне теперь остается, как не отступить в тень?

Подробности я узнала от Селии, когда она ко мне подошла. Рассказала обо всем мягко, как только могла. Знала ли она это из первых рук? Могла ли присутствовать при резне? Настолько бушевал в ней гнев? Возможно ли, что ненависть вскипела в ней до такой степени? На последний вопрос я даже не решалась искать ответ. Если Селия так ненавидела и так ненавидит белых, то… не следовало ли мне и себя тоже отнести к поводам для ее ненависти?
…Миканопи (по словам Селии), по‑видимому, поджидал Оцеолу. Тот, вместе с воинами, должен был, разделавшись с Томпсоном, поспешить из Форт‑Кинга присоединиться к засаде на отряд Дейда. Выполнить это мы, конечно, не выполнили, поскольку расправа над Томпсоном затянулась. И так вышло, что первым из лесной чащи выстрелил Миканопи. Думаю, обычай давал ему на это право.
О, эти подробности… Узнав лишь начало, я больше не захотела слушать. Это было невыносимо.
Селия отнеслась ко мне с сочувствием. Ей не доставляло удовольствия видеть меня убитой горем, терзаемой раскаянием. Равным образом повел себя и Оцеола. Он удалился вместе с нами, потому что празднество перешло в дьявольский разгул – дети швырялись скальпами, а перебравшие лишку затевали потасовки.
Помню вкус последних капель вина на языке. Помню, что запросилась спать. Пообещала уехать на рассвете. Оцеола молча со всем этим согласился – одним кивком, – и я уплелась куда‑то на окраину лагеря. Рухнула возле дерева на колени. Сгребла для подстилки мох, сосновые иголки и всякое такое, но вдруг застыла в приступе отчаяния. Прижалась спиной к стволу. Плача, закрыла глаза. Начала молиться – да, молиться, чтобы уснуть и никогда больше не просыпаться… Но, очнувшись на заре, увидела, что на плечи мне наброшена медвежья шкура. А у ног стоит вторая бутылка с вином, отнятым у маркитанта.
Селия? Оцеола? Кто‑то из них – или же оба.
И тут внезапно меня осенило, как себя наказать.
…С восходом солнца я вытряхнула на землю содержимое своего ранца и, покончив с этим несложным делом, отправилась на поиски Селии и Оцеолы.
Растолкала мальчишку, который немного понимал по‑английски, и вместе с пятицентовиком дала ему поручение, которое он и исполнил.
Они явились ко мне за чертой лагеря. Селия вела мою лошадь. Оцеола смыл с себя пролитую им кровь. Мы достояли в безмолвии – оно было красноречивее любых слов. Я молчала, подавленная безысходностью, зная, что худшее еще у меня впереди. Более того, это было прощанием. Прощанием с Селией, которую я так долго искала.
Из мешка я извлекла полоску красного атласа, на котором Эжени вышила – серебром и золотом – Loco Attiso, символ счастья и удачи. Селия, возможно, использует подарок как косынку. Я только надеюсь, что она с ним не расстанется и ощутит его воздействие.
Селия меня обняла. Это явно было больше того, что требовалось.
Я взобралась в седло. Глянув вниз, увидела в глазах Селии жалость, но жалость была куда предпочтительней ненависти. О, Селия имела все основания ненавидеть меня, поймите меня правильно. Но то, что она отбросила в этот момент ненависть, так меня воодушевило, что я преподнесла ей и второй подарок.
Наклонившись, я протянула Селии вторую бутылку вина, похищенного у маркитанта. Она, не желая ее брать, вопросительно взглянула на меня. Я поднесла бутылку к своим губам – в наказание, да, – и отпила глоток этого эликсира, слишком горького для того, чтобы его могла возжелать какая бы то ни было ведьма. На большее меня не хватило – пришлось бы сплюнуть. Изобразила на лице притворное блаженство – скрыть отвращение, вызванное сдобренным питьем. Видимо, мне это удалось. Селия улыбнулась и просияла, ярче восходящего солнца. Я упоенно следила за тем, как она пьет, – хотя бы только из желания поощрить меня за мое угощение.
В это вино я добавила последние два пузырька с временем от Пятиубивца.
Селия вернула мне бутылку. Я сделала еще глоток. (Чуть не поперхнулась, в горле поднялся комок, а язык скукожился, будто я положила на него маринованного слизня!) И снова предложила Селии последовать моему примеру. Она подчинилась. Глотнула изрядную дозу. И вместе с этим вторым, более солидным глотком удлинила себе жизнь.
У Селии я взяла многое, а теперь возвратила то, что могла, – время… И – да будь она благословенна, пусть живет счастливо и свободно.

Я предложила выпить и Оцеоле. Он отказался.

Я скакала прочь от лагеря.
Остаток вина вылила на корни огромной магнолии – и, постояв в ее тени, понаблюдала, как на глазах у меня мгновенно распустились белые цветки, наполняя своим ароматом последние дни года.
Затем отправилась на поиски государственной дороги. Карта была у меня с собой. Я знала, где была устроена засада. Туда я и устремилась. Я все еще каялась, и мне предстояло многое загладить.

60
Праздненство

Мертвецы влекли меня к себе, но лошадь мне пришлось пришпоривать – она чуяла в воздухе запах разложения.
На болотах все замерло, проглядывали признаки зимы. Низкое небо мутилось близким дождем. Пока я скакала к югу по государственной дороге, погода ухудшилась. Я знала, что так оно и должно быть. Туча громоздилась на тучу. Когда я наконец обнаружила мертвых, в сухой траве свистел ветер, пальмы гнулись во все стороны, стонали виргинские дубы. Слабые ветки, обламываясь с треском, рушились на землю, с которой поднимался серебристый туман. По близлежащему пруду бежали волны с белыми гребешками, и ветер… Стоп, о ветре потом.
Пруд – о да, здесь был пруд.
Отряд Дейда строем продвинулся на север значительно дальше того места, где я его оставила; они как раз добрались до восточной оконечности пруда. Их захватили среди невысоких сосен и зарослей пальметто. Увиденное мной ясно свидетельствовало о том, что нападавших они не видели; все они пали на ходу, причем многие даже не нарушили боевого порядка.
Приблизившись к авангарду, я нашла тела Дейда и еще семерых. Оружие было не заряжено, боеприпасы лежали в коробках, распиравших ранцы и куртки. Часть индейцы разворовали, часть раскидали в знак презрения. Майора Дейда я узнала по сапогам и сабле, которую он не успел вытащить. По его черной бороде от подбородка к окровавленной груди вереницей тянулись муравьи. Пуля прошла через его сердце, череп был оголен, а где висит его скальп – я знала.
…Ветер, о да. Ветер свистел в ушах – и уже завывал так, будто приближалась стая волков.
В дальних шеренгах солдаты полегли строем. Увидев, как падает авангард, они пригнулись, чтобы открыть стрельбу. Многие сохраняли на лицах до странности невозмутимое выражение – эти погибли в неведении о случившемся. Теперь, за гранью жизни, они знали обо всем, но такое знание присуще только душе, духовному началу. И все духи покинули свои обиталища, никто здесь не остался умирать – были мертвы все до единого.
Я увидела, что нападали дважды. Уцелевшие после удара из засады успели построить бруствер. Треугольник из срубленных сосен смотрел в том направлении, куда отступили индейцы; оттуда же, вероятно, они и вернулись. Для постройки бруствера в распоряжении солдат было, очевидно, около часа. Их военная сила была уже значительно подорвана: им, вне сомнения, пришлось бросить убитых и продолжать оборону. Но все напрасно. Спешившись и привязав испуганную лошадь к дереву, я шагнула к брустверу и через низкие стены заглянула вниз. Погибшие застыли в тех же позах, в каких сражались. Один лежал на животе, укрепив винтовку в выемке стены. Пуля пробила ему лоб, и глаза его были широко раскрыты, хотя мозг выплеснулся ему на спину. Другой разбросал вокруг себя, точно паук, голубую сеть кишок. С прочими враг расправился вручную – с помощью ножей, но я надеялась, очень надеялась, что жертвы умерли раньше и не увидели занесенные над ними лезвия.
О, что за зрелище поверженной жизни! Тела, разбросанные кругом в причудливом геометрическом узоре смерти. Сколько же костей я разбросала по земле – сначала на Зеркальном озере, теперь вот здесь.
На остывшей, съежившейся плоти пиршествовали вороны, выклевывая более податливые части лиц: глаза, губы, желеподобные щеки. Подумать только, я ведь знала этих людей – иных в лицо (теперь обезображенное), иных по имени. Я отпугнула охотников за падалью, и они снова расселись по веткам, выжидая и нарушая тишину беспрерывным карканьем.
Да, но вскоре карканье потонуло в другом гуле, и птицы взвились в воздух. Ветер, завывая совершенно по‑волчьи, донес до моего слуха что‑то еще… что‑то новое.
До того мне доводилось слышать толпу мертвецов, но никогда раньше – убитых так недавно, так недавно повергнутых в смятение внезапной кончиной. О да, раньше я слышала ропот и глухое гудение давно умерших, которые порой могли заговорить, но тут было что‑то новое… этот плачущий стон, и внове было то, что до меня доносились явственно различимые слова. И не просто слова – имена.
Мертвецы восставали и пробуждались, их души собирались и сбивались вместе; и каждый невнятно произносил, проборматывал имена тех, кого он оставил на земле среди живых. О, сколь же неподдельная, непритворная печаль, надо признаться, сквозила в этом бессвязном гомоне, напоминавшем заклинание. В перечне матерей и, по‑видимому, сестер. Сыновей и возлюбленных. Отцов. Друзей. Сколько еще пройдет времени, пока вместо этого списка не зазвучит песня, слышанная мной прежде, – мне она была бы более приятна?
Я постаралась взять себя в руки, устоять перед этой нескончаемой литанией утраты. Это оказалось легче. Мой приход вскорости созвал всех мертвецов (как я и предполагала). И потому ураган усилился, ветер яростно хлестал по деревьям, срывая с них листья; тучи бешено скользили по небу, словно оно превратилось в ледяной каток; небосвод кишел взмывшими ввысь птицами; полил холодный дождь, ожививший скользкие рукава полиподиума, наброшенные на руки дубов. И вот – общение.
Я отдалась суду мертвецов. Пусть будет что будет.
У ветра словно выросли руки, которые в меня вцепились. Сорвали с места, где я стояла. Подняли и небрежно швырнули на ветвь дуба, висевшую невысоко над землей. Лежа на спине и глядя в неистово взбаламученную листву, я крикнула. Громко крикнула в серебрившийся туман:
– Явитесь… Явитесь!
Воздев руки, я почувствовала, что меня за них ухватили – и снова потянули, подняли вверх. Во мне не осталось ничего, кроме страха и желания. Желала я одного: чтобы мертвые учинили надо мной расправу.
И страшилась того же самого.
Я жаждала  кары, жаждала наказания… да‑да, за мой грех.
О, но мертвецы… погибшие воины из отряда Дейда… каким‑то образом им стало известно, что содеянное мной было лишено злого умысла и что виновата я без вины. Эту весть они мне передали – передали без слов.
Непогода утихомирилась. Ветер стих. Литания утраты вновь сделалась явственно различимой.
И это все, что я помню. Только это – и то, как я стремглав погрузилась во тьму.

Очнулась я в могиле – похороненной.
Видимо, я рухнула замертво; мертвецы вновь довели меня до состояния, сродни их собственному. Не новость, куда уж там, однако никогда раньше я не впадала в подобную кому – даже на Матансасе. Должно быть, выглядела я настоящим трупом – вот меня и похоронили… Как долго я пролежала среди убитых? Скоро ли весть о засаде дошла до Форт‑Брука? Не знаю, но когда о судьбе отряда Дейда стало известно, когда сюда, на индейскую территорию, явились солдаты, чтобы похоронить своих собратьев, то меня, раз я лежала без чувств, меня к ним причислили. И не осталось никого в живых – сообщить о том, что в преддверии атаки я ускакала прочь. Таким образом, меня удостоили быть погребенной как военнослужащего, не иначе.
Ввиду того, что в нашем климате тело разлагается быстро, солдат Дейда захоронили в двух рвах – офицеров и простых солдат по отдельности. Я пришла в себя во втором.
Поначалу я не могла и пальцем пошевелить, таким плотным слоем лежала земля на мне, на нас. Рот был забит глиной, открытые глаза ничего не видели. Лицом я прижималась к холодной как лед и гниющей спине того, на ком лежала. Видеть я, конечно, ничего не видела и почему‑то все еще не нуждалась в дыхании. Все мышцы расслабились, и только величайшим усилием воли я заставила их работать – прорыть пальцами землю, нащупать тела рядом с собой, под собой, над собой. Коснуться пуговиц, волос, суставов, кишащей червями плоти.
Сколько же часов – а может, и дней – понадобилось мне на то, чтобы пробиться наверх и выбраться из могилы… Но вместе с возвратом чувственного восприятия, упорно разгребая и разгребая землю, с каким невыразимым – о, с каким невыразимым! – облегчением я убедилась, что – хвала небесам – меня не в гробу. А такое вполне могло случиться. Лежать бы мне тогда закопанной нескончаемо долго, вплоть до прихода крови.
И я продолжала упрямо рыть и рыть, разгребать и разгребать землю. Сгорбившись, я спиной пробила себе ход наружу и вырвалась из могилы – довольно неглубокой, поскольку пришлось делать ее столь обширной. Взломав дерн, я обнаружила, что на нем пробилась редкая травка.
Сколько же я провалялась в обществе покойников? Порядочный срок, если наша могила успела порасти травой. Даже более чем порядочный, скажем так. Меня ослепило низкое солнце. По всем телу разлилась слабость. Слабость – и все же я чувствовала себя сильнее. Разумеется. Еще сильнее… С благословения усопших.
И здесь я должна изложить то, о чем впервые узнала на Зеркальном озере, когда Пятиубивец – или же сама Сладкая Мари? – говорили о людях, которые нас так страшатся. Среди некоторых индейских племен – и здесь, и не только здесь – существует давнее поверье, что душа состоит из трех частей, как полагал и Аристотель; однако индейцы трактуют триединую человеческую душу следующим образом: первая душа – это тень, которую отбрасывает тело; вторая душа – отражение на воде; а третья, изначальная душа – обитает в глазах… В глазе.
Восстав из могилы, где были закопаны солдаты Дейда, я знала, что снова набралась энергии от покойников. Глаз мой заметно окреп. Именно в нем их душевная сила обрела постоянное жительство. И с тех пор вплоть до теперешнего дня мой глаз незыблем – и хранит жабу независимо от моей воли. Как укрепляются другие сестры – не знаю, но мой  глаз, что ж… И я вновь совершила сделку. Серебристую силу мертвецов за такое упокоение даровать могла только я.

Теперь – безмолвие. Слышится только то, что обычно происходит в природе. Непогода улеглась, почившие угомонились. Постепенно мои глаза попривыкли к солнечному свету. Мускулы обрели прежние навыки. Вернулся слух, снова забилось сердце. А вот вдохнуть грудью воздух удалось не сразу. Я вся была облеплена смертью и землей, но черви трудились надо мной зря – живые им не даются. Вкусив моей ведьминой крови, они ссохлись и попадали с тела хлопьями.
Хотелось вымыться – ужасно хотелось. Уложив на могиле дерн по‑прежнему, я направилась к пруду. Разделась догола. Закопали меня с ранцем, ремни которого перетягивали грудь, и одежда осталась на месте. Нагой я пробралась через камыши и вступила в холоднющую воду. Я шла вперед, зашла глубже и опустилась на травянистое дно пруда.
И вот тогда я почувствовала что‑то необычное. Если бы не ясное небо, я приняла бы это за молнию. Воздух, вода ожили, чем‑то зарядились.
Я подскочила, но прежде чем рассекла вспенившуюся поверхность пруда, до моих ушей донеслась в высшей степени необычная песня. Там… 
Вдоль берега расположились аллигаторы. Десять, пятнадцать. Различного размера – от пяти футов до десяти, самое малое. И все они ревели, а издавая рев, колотили хвостами – подобного хора я в жизни не слыхивала… Что это, все еще зима? Мне казалось, что да, однако судить о времени года я могла только по разложившимся трупам, среди которых возлежала. Да, вне сомнения, – зима. Итак, аллигаторы должны были мирно пребывать в зимней спячке, а они устроили представление, превзошедшее все ритуалы весеннего ухаживания. Аллигаторы не приближались к воде (и я почему‑то не опасалась, что они нырнут в пруд и устремятся ко мне), но их рев постепенно перешел в шипение, зато каждый из них шипел оглушительней целого стада гусей. Ох, как только я не оглохла!
Внесли свою лепту и лягушки. По берегу расселись крупные самцы бронзового цвета. К берегам устремились и стаи рыб, взбаламутив и замутив темную, как чай, воду. Края пруда бурлили, беспокойно шуршали тростники. Саламандры, тритоны, черные угри, оттесняя друг друга, извивались и скользили на мелководье, хотя вскоре берега усеялись их врагами – журавлями и цаплями. Деревья тоже кишели пернатыми. А через высокую траву крались своры лисиц. Пантеры? Нет. Их тут не было… При виде столь необычного единения мне захотелось рассмеяться.
Рассмеяться – и гадать, что же за энергию я позаимствовала от усопших. Что за силу, побудившую всякую живую тварь принять участие в этом празднестве? О, диво дивное!.. Ни одна ведьма на свете не получала такой награды – это уж точно.
Искупавшись, я выбралась из воды, и тотчас вся живность разбрелась по своим местам. Аллигаторы утихомирились и погрузились в воду по самые глаза. Рыба ушла в глубину. Земноводные попрятались от опасных клювов. Лисицы скрылись в лесу.
Солнце скатывалось к западу. Прощальные лучи разлили по небу фиалковую окраску – цвета глаз Селии. Я стояла среди камышей, прислушиваясь, как замирает воздавший дань хор, уступая привычному плеску воды в пруду. Обо мне забыли. Словно я и не воскресла, не приходила сюда… Но нет же – я приходила, приходила! А о чем узнала? До сих пор не могу сказать.
Вся моя одежда послужила саваном, но выбирать не приходилось, и я снова напялила ее на себя. Глина, забивавшая мне горло, вызвала чудовищную жажду, и я утолила ее водой из горсти, как поступают странники. Голод? Нет, голода я не испытывала. Хотелось еще только одного – попасть домой. Моя лошадь? Ее, конечно, давным‑давно и след простыл. Начхать. Я направлю стопы к дому. В Сент‑Огастин.
Я отломила десять сучков равной длины и, по индейскому обычаю, каждое утро с рассветом выбрасывала по одному. Отсюда следует, что в чаще я провела шесть дней, сумев выжить в вотчине усопших благодаря их щедрости и великодушию. Да, в тот же час я отправилась в Сент‑Огастин, вознося хвалы погибшим солдатам Дейда за их всепрощение и за милосердную снисходительность, проявленную ими к столь недостойной ведьме, как я.

Эпилог

По возвращении в Сент‑Огастин я получила три важных письма.
Письмо первое – от Розали – извещало, что она занимает вполне приличную должность учительницы каллиграфии в школе, основанной мисс Макензи. К письму приложены мятые страницы с опубликованными стихами ее брата. Хотя стихи эти… недюжинны, но я просматриваю их только ради того, чтобы найти упоминания людей и мест, связанных с моим недавним прошлым. С облегчением вижу, что таковых упоминаний немного – тем более что Розали сообщила в письме о смерти Джона Аллана. И вот – от угрозы со стороны Эдгара По я теперь могу считать себя свободной.
Письмо второе пришло из Нового Орлеана. Эжени спрашивает: не приеду ли я туда помочь ей низложить Парижскую Вдову? Она созывает сестер. «Мы, ведьмы, с этим справимся», – добавляет она en français, чтобы меня раззадорить.
Письмо третье зашифровано и подписано той самой буквой «S», которую я так жаждала увидеть. Себастьяна пишет, что у нее достаточно сил отправиться в плавание – «исполнить свои обещания». Более того, она приготовила для меня сюрприз. О своих планах я должна оповестить кубинского монаха, которого она обозначила только одной буквой «Q». Почему? Неужели Себастьяна уже на корабле? Одна? Она или они  уже в пути? Если да, то они меня найдут здесь – или же я должна плыть в Гавану на поиски безымянного монаха? И что это за «сюрприз», который она для меня приготовила?
…Как я поступлю?
Еще несколько строк – и я, поставив подпись, закрою эту книгу, как закрою завтра в этом доме ставни и опечатаю дверь. А затем поспешу в глубь материка с единственной поклажей – новой «Книгой теней» (ее чистые страницы ожидают моей судьбы) и со старыми очками Селии, которые прячут мой глаз. Изберу тот самый причудливый речной маршрут – по Сент‑Джону. По его путаному руслу поплыву на север, утешаясь неоспоримой истиной: даже неверно текущая река достигает моря.
А что потом – и где? Знаю только одно: пусть за меня решит море.
Аш. 

Слова благодарности

Благодарю за компетентность и увлеченность следующих сотрудников «Уильяма Морроу»: Майкла Моррисона, Лайзу Галлагер, Шейрин Розенблюм, Джульетт Шапланд, Джереми Цезарека и в особенности моего редактора Сару Дюран. Спасибо также моему агенту Сюзанн Глюк и ее помощникам в агентстве «Уильям Моррис».
Также я весьма обязан Саре Кулин из ричмондского Исторического фонда. Однажды я бродил по этому городу и остановился у ее конторы, чтобы спросить дорогу, а дальше, за полчаса, меня провели по церкви Поминовения, в том числе и по подземным помещениям. Через несколько недель мне домой принесли коробку с материалами по истории этой церкви – так родилась «Книга духов». Сару и прочих историков, внесших вклад в эту книгу, я прошу о снисхождении. Тех, кто жил в исторический период, с которым я вольно обошелся, прошу о прощении.